Горожане собирались в группы, выкрикивали лозунги, махали импровизированными знамёнами. В некоторых кварталах уже начались нападения на оставшихся стражей. Холсу и его людям приходилось двигаться с предельной осторожностью, пробираясь узкими проулками, избегая широких улиц и плотных скоплений людей.

В какой‑то момент путь им преградил особенно узкий проход, а вокруг теснились люди, чьи лица искажала жажда мести. Лошадей пришлось оставить — дальше можно было двигаться только пешком. Они пробирались сквозь толпу, стараясь не привлекать внимания, прижимаясь к стенам, прячась в тенях.

Когда до заветной цели оставалось совсем немного — всего несколько кварталов, несколько поворотов, — они наткнулись на плотную толпу взбудораженных горожан. У их ног лежали трое стражей: то ли убитые, то ли просто потерявшие сознание. Над ними возвышался мужчина, который что‑то громко выкрикивал, а остальные встречали его слова одобрительными криками. Очевидно, он был лидером этой маленькой, но яростной группировки.

Холс выругался сквозь зубы, надеясь незаметно обойти их, раствориться в сумерках, ускользнуть. Но мужчина вдруг резко обернулся, словно почувствовал на себе чужой взгляд, и уставился прямо на них.

— Кто вы? — спросил он, и в этом вопросе не было любопытства — только подозрение и готовность к действию.

***

Анна медленно оглядывалась, будто пыталась сложить воедино два разных мира, наложившихся друг на друга. Эти улочки были ей знакомы до мельчайшей трещины в брусчатке — и в то же время совершенно чужими, словно город стёр собственное прошлое и надел чужую личину.

Когда королём был её отец, Иррилия носила имя Белокаменной: весь город выстроили из светлого камня, который в ясные дни будто сам источал сияние. Улицы всегда содержали в безупречной чистоте, дома стояли ровно, как по линейке, а воздух пах свежестью и хлебом. Люди жили без роскоши, но в достатке: никто не знал голода, никто не прятал глаза от стыда за пустой стол. На лицах горожан часто расцветали спокойные, искренние улыбки — не от показного веселья, а от ощущения, что мир держится на крепких опорах.

Теперь от той Иррилии осталась лишь тень. Белый камень потемнел от копоти и времени, став серым и угрюмым, будто впитал в себя всю тяжесть прожитых лет. Улочки, прежде такие опрятные, сузились, обросли покосившимися навесами и грудами мусора. Люди, встречавшиеся на пути, выглядели измождёнными: плечи опущены, кожа туго обтягивает скулы, в глазах — не усталость даже, а какая-то выжженная пустота, где давно не осталось места надежде. От их прежних улыбок не осталось и следа.

Ненависть к Аджерхану вспыхнула в груди Анны с новой силой — горькая, тяжёлая, почти осязаемая. Она чувствовала её как жар под рёбрами, который не давал дышать спокойно.

Войско Анны двигалось вперёд, и хотя они рассчитывали на слабое сопротивление, такого поворота не ждал никто. Горожане не просто не мешали — они встречали их как избавителей. Более того, сами бросались на городских стражей, срывали с них знаки власти, перекрывали им пути к отступлению. Благодаря этой внезапной поддержке армия Повелительницы стремительно продвигалась к королевскому дворцу.

Люди выбегали на улицы, не скрывая слёз, тянули к ним руки, выкрикивали слова благодарности, будто не верили, что этот день наконец настал.

— Это просто… невероятно, — не выдержал Тавер, голос его дрогнул от смешанного чувства изумления и боли. — Они ведь даже не знают, с какими намерениями мы пришли. Они просто рады, что Аджерхан больше не правит. Насколько же невыносимо им было жить под его властью?

От этих слов в душе Анны шевельнулось что-то острое и колючее — укол совести, который она не могла игнорировать. Возможно, приди она чуть раньше, у неё не хватило бы сил переломить ход войны, но эти люди не страдали бы так долго. Она отгоняла эту мысль раньше, оправдывая себя нехваткой ресурсов, необходимостью сначала укрепить Аркахаллу, спасти тех, кто уже был в цепях. Но сейчас, глядя на эти потухшие глаза, она чувствовала, как оправдания рассыпаются в прах.

— Спасибо… Да благословят вас боги… Спасители! — неслись со всех сторон голоса, сливаясь в единый, дрожащий от эмоций хор.

И в этот миг Анна особенно остро ощутила всю тяжесть своего долга. Пока она освобождала Аркахаллу от рабства, её собственный народ превратился в пленников в собственном доме. Чужие цепи сменились своими, не менее прочными.

«Они заплатят за всё сполна», — подумала Анна, стискивая поводья с такой силой, что пальцы побелели. В этой клятве не было жажды мести ради мести — только холодная решимость восстановить справедливость.

Ещё несколько мгновений — и они миновали ворота королевского дворца. Охрана, слабая и дезорганизованная, даже не попыталась выстроить строй: без командиров, без плана, без воли к сопротивлению, они сложили оружие, едва увидев надвигающуюся армию. Высокопоставленные чиновники и верные Аджерхану офицеры давно сбежали, оставив рядовых солдат разбираться с последствиями.

Анна спешилась. Она бросила взгляд на дворец — и вдруг почувствовала, как сердце сжалось в тугой, болезненный узел. Когда-то это место было её домом, хранилищем самых тёплых воспоминаний: тихий смех матери в галерее, запах воска и лаванды в отцовском кабинете, солнечные пятна на мраморных ступенях по утрам. А потом дворец стал другим — местом, где рушились надежды, где боль обретала форму и голос, местом, что до сих пор приходило к ней в кошмарах, выкручивая душу.

Тавер, заметив её нерешительность, её внезапную тишину, шагнул ближе — не громко, не напористо, просто встал рядом, достаточно близко, чтобы она почувствовала, что не одна.

— Всё хорошо. Ты не одна, — тихо сказал он.

И, как ни странно, от этих простых слов тяжесть чуть-чуть отступила. Не исчезла, не растворилась, но стала терпимее — будто кто-то взял на себя часть груза, чтобы ей хватило сил сделать следующий шаг.

Анна коротко кивнула, благодаря его без слов, и, расправив плечи, направилась к дворцовым дверям.

***

Зачистка Иррилии прошла с пугающей, почти неестественной быстротой — быстрее, чем когда‑то сюда ворвался Аджерхан. Столицу взяли под контроль за одни сутки: не было ни затяжных уличных боёв, ни кровавых штурмов — лишь чёткие, выверенные удары по ключевым точкам и волна народного одобрения, сметавшая остатки сопротивления. Вся страна оказалась под властью новой силы всего за три дня. Это вышло стремительно и, по меркам войн, почти безболезненно — словно сама земля, уставшая от гнёта, охотно расступалась перед теми, кто нёс освобождение.

Каждый шаг по дворцовым коридорам отдавался в груди Анны странным, глухим гулом — будто камни помнили всё, что здесь происходило, и шептали об этом в такт её шагам. Она шла, стискивая зубы, удерживая внутри бурю эмоций, и держаться на плаву ей помогала лишь тихая, надёжная поддержка тех, кто шёл рядом. Эти люди не пытались заполнить тишину пустыми словами — они просто были здесь, и этого хватало.

Во дворце мало что изменилось, и за это Анна была почти благодарна. Будто сама архитектура сопротивлялась переменам, храня в себе отголоски прежних времён. Лишь один уголок казался ей осквернённым — кабинет почившего короля, где все эти годы хозяйничал Аджерхан. Его присутствие будто въелось в стены, пропитало воздух тяжёлым, липким духом самодовольной власти. Анна уже знала: первым делом прикажет вычистить это помещение до основания, а если потребуется — сжечь всё дотла, чтобы не осталось ни следа, ни запаха, ни тени того, что там творилось.

Именно в этом кабинете, пока Анна осматривала комнату с отстранённым, холодным вниманием, к ней подошёл гонец с донесением. Голос его звучал ровно, но в глазах читалось напряжение — будто он сам не до конца верил в услышанное.

— Повелительница, удалось поймать лорда Гентера Холса.

Анна на мгновение замерла, а потом медленно кивнула. В груди что‑то шевельнулось — не радость, не торжество, а скорее тяжёлое, неизбежное удовлетворение. Судьба наконец свела счёты.