Со всех сторон, словно прорвавшаяся плотина, хлынула живая лавина — ряды воинов, сверкающие клинки, рёв, топот, лязг. Они накрывали всадников Аджерхана, погребая их под собой, стирая строй, превращая битву в хаос.

Последнее, что успел заметить Аджерхан, прежде чем тьма сомкнулась над ним, — фигуру девушки, невозмутимо наблюдавшей за этим вихрем разрушения. У её ног лежал белый зверь, спокойный и грозный, словно воплощение самой судьбы.

***

Дальнейшее наступление на Иррилию развернулось стремительно, будто сама судьба подгоняла войско, не давая врагу ни мгновения на передышку. Аджерхан, вынужденный разрываться между фронтами, бросил большую часть своих сил на отражение удара тех, кто наступал на него самого. Даже под напором истеричных требований короля Григориана он до последнего медлил с отправкой подкреплений — и эта медлительность обернулась для него роковой: основную часть его армии смели одним сокрушительным ударом, словно приливная волна, что сносит хлипкие плотины.

Чтобы удержать темп и не дать противнику опомниться, командование приняло решение дробить силы: действовать сразу на нескольких направлениях, не позволяя врагу собрать кулак для контрудара. Отряды короля Эдира и принцессы Маолан повели своих воинов по землям Иррилии, методично зачищая территорию — каждый город, каждую дорогу, каждый перекрёсток брали под контроль, не оставляя ни шанса на восстание в тылу.

Вождь Даржанхан со своими людьми, ловко маскируясь под сторонников Аджерхана, двинулся к границе с Астарином. Их задача была тоньше и опаснее: не сражаться, а обманывать, тянуть время, создавать видимость обычного движения войск, чтобы король Григориан как можно дольше не догадывался о настоящем масштабе вторжения. Они должны были стать завесой, скрывающей бурю, что бушевала в сердце Иррилии.

А Анна тем временем шла своим путём — прямым и беспощадным. Рядом с ней шагали варгалы — молчаливые, стальные, привыкшие к крови и холоду битв. К ним прибавилась небольшая, но отборная группа воинов из Аркахаллы, присланная Дэнизом Вейшадом: люди, проверенные в самых жестоких схватках, знавшие цену каждому приказу. Вместе они устремились прямо к столице, не отвлекаясь на мелкие стычки, не теряя времени на осады второстепенных крепостей. Их целью был сам нерв королевства — его сердце.

Не прошло и двух месяцев, как перед Анной встали столичные ворота — массивные, окованные железом, веками сдерживавшие любые штурмы. Казалось, сама каменная громада пыталась внушить: «Ты не пройдёшь».

«Немного, совсем немного…» — прошептала Анна про себя, и этот тихий внутренний голос прозвучал громче любого боевого клича.

Она стояла, вглядываясь в резные узоры на створках, и не решалась сделать шаг. Эмоции накатывали волнами, сбивая дыхание: горечь всех утрат, тяжесть пройденного пути, ярость, что годами тлела в груди, и вдруг — странная, почти пугающая тишина внутри, наступившая в самый решающий миг. Столько лет она терпела удары судьбы, шла по стеклу босыми ногами, глотала пыль дорог и яд предательства, училась улыбаться, когда хотелось кричать, и вот теперь — она здесь. Всего один шаг, один приказ — и город падёт к её ногам, как сухая листва под порывом ветра.

Позади неё замерли самые верные. Те, кто не раз смотрел смерти в глаза рядом с ней, кто знал её не как Повелительницу, а как человека — со всеми шрамами, со всей болью. За их спинами колыхалось огромное войско, но ни один голос не прозвучал, ни один воин не посмел поторопить её. В их молчании было больше уважения, чем в любых клятвах: они доверяли ей настолько, что позволяли ей самой выбрать миг, когда рухнет эта стена. Для них она была не просто предводительницей — она была Белой Волчицей, той, что ведёт сквозь тьму.

Анна глубоко втянула воздух, словно пытаясь вобрать в себя этот момент целиком, сохранить его навсегда. Потом медленно, без суеты, опустила взгляд на свои сапоги, на пыль у ног, а затем подняла голову — прямо, твёрдо, без колебаний.

— Идём в город, — произнесла она, и голос её прозвучал ровно, без пафоса, но в нём звенела сталь.

И сделала первый шаг.

***

Лорд Гентер Холс метался по своим покоям, и каждое его движение выдавало нарастающую панику. Вести о поражении Аджерхана докатились до столицы с чудовищным опозданием — будто кто‑то нарочно прятал их в дальних углах дворцовых коридоров, пока беда не постучалась в главные ворота. Времени не оставалось вовсе: собрать даже жалкую горстку защитников было уже невозможно. Его люди, те немногие, что ещё держались у городских ворот, могли лишь ненадолго задержать волну надвигающегося хаоса — если повезёт, на несколько ударов сердца.

Письма к королю Астарина уходили в пустоту — ответа не было. И в этом молчании Холс читал приговор: король, вечно балансировавший на грани безумия, решил сбросить балласт. Решил, что Гентер Холс — лишняя обуза, которую проще забыть, чем спасать. Но сам Холс умирать не собирался. Ни здесь, ни сейчас, ни от руки врага, ни по воле равнодушного монарха.

Когда стражники ворвались с докладом, что вражеские силы уже штурмуют ворота, лорд резко дёрнулся, будто его ударили хлыстом. Он начал лихорадочно сгребать в сумку самое ценное — но даже это выходило неуклюже, впопыхах, с дрожащими пальцами.

— Негодные идиоты! — выкрикнул он, и в этом крике слились и страх, и ярость, и горькое осознание, что его подвели все: гонцы, советники, сама судьба.

Его бесило, что он узнавал обо всём слишком поздно. А теперь новости настигали его с пугающей скоростью: ворота пали. Он даже не успел выгрести из сейфа все драгоценности — лишь часть, жалкие крохи того, что копил годами.

— Чёрт! — рявкнул Холс, хватая сумку и понимая, что времени на сожаления нет.

Он приказал четверым стражникам сопровождать его и направился к северным воротам дворца — в противоположную сторону от того места, где враг уже вломился в город. План был прост: ускользнуть, пока хаос не поглотил всё вокруг.

Первые препятствия возникли ещё во дворце. Коридоры и дворы бурлили паникой: люди метались, сталкивались, кричали, прятались в нишах и тут же выскакивали обратно, мешая друг другу. Мужчины и женщины, придворные и слуги — все превратились в единый, бестолковый поток, где каждый пытался спасти себя, невольно становясь преградой для остальных.

Следующим ударом стало отсутствие лошадей.

— Сейчас же найдите лошадей! — заорал Холс на стражников, и его голос эхом прокатился по каменным сводам, смешиваясь с общим гулом.

Спустя мучительно долгие минуты один из стражников вернулся, ведя за собой четырёх оседланных коней.

— Это всё, что удалось найти, — выдохнул он.

— Но нас пятеро, — нахмурился второй стражник, ещё не понимая, какую роковую ошибку он совершает.

Гентер Холс не стал тратить время на объяснения. Молниеносным движением он выхватил из‑за пояса нож и вонзил его в шею говорившего. Тот даже не успел осознать, что произошло, — лишь удивлённо приоткрыл рот, а потом осел на пол.

— Теперь счёт сходится? — прошипел Холс ему прямо в лицо, и в его глазах не было ни капли сожаления — только холодный расчёт.

Оттолкнув ногой оседающее тело, он выхватил поводья у застывшего в ужасе стражника и одним прыжком вскочил в седло.

— Уходим. Быстро! — бросил он, и этот приказ прозвучал как щелчок кнута.

На улицах города поначалу казалось, что царит та же паника, что и во дворце. Но если присмотреться, если дать себе секунду, чтобы разглядеть детали, становилось ясно: горожане не были охвачены страхом. Напротив — в их движениях сквозило предвкушение, в глазах горел странный, почти торжествующий огонь. Они ждали этого момента. Они радовались приходу войска.

Ирония ударила Холса в самое сердце: много лет он сам подливал масла в огонь, шептал в нужные уши, подогревал недовольство, убеждал народ, что тирания Аджерхана должна пасть. Он строил из себя тайного союзника будущего освобождения, рассчитывая в нужный момент выйти из тени и занять место героя. Но судьба сыграла с ним злую шутку: теперь он оказался не освободителем, а частью той самой тирании, которую так старательно обличал. Теперь для толпы он был не спасителем — он был помощником тирана, тем, кто слишком долго держался за власть и привилегии.