Волчий вой раздался снова — на этот раз намного ближе, будто стая уже стояла у самых ворот дворца, выжидая лишь знака. За спиной коленопреклонённого Дамира послышались размеренные шаги. Старший принц почувствовал, как по спине пробежали мурашки, холодные и острые, словно ледяные иглы.

— А вот и мой друг, — улыбнулся Эдир и отступил в сторону, словно отходил от края сцены, уступая место чему‑то куда более грозному.

Из‑за спины Дамира вышел огромный белый зверь. Шерсть его отливала в полумраке залы жемчужным светом, а глаза горели холодным, нечеловеческим огнём. От неожиданности Дамир дёрнулся, не сумев удержать равновесия, и тяжело осел прямо на пол, будто земля вдруг ушла из‑под ног. Широко распахнутыми глазами он смотрел на волка, замершего напротив, — на этого живого призрака легенд, который теперь был до ужаса, до дрожи реален.

Рядом со зверем остановилась невысокая девушка. За её спиной, словно высеченные из камня, замерли двое мужчин в одежде наёмников — без лишних движений, без суеты, будто сами тени подчинялись их воле. Волк… Девушка… Белый волк… Пазл в голове Дамира наконец сложился, щёлкнул на место, как зубцы замка, и от этого щелчка по коже пробежал ледяной холод.

— Ты… Повелительница Аркахаллы? — прохрипел он, не веря собственным глазам.

Наверное, каждый на материке хоть раз слышал об этой девушке и её звере. Её так и прозвали — Белой Волчицей. И теперь это имя звенело в ушах Дамира, как приговор.

— Рада встрече, ваше высочество, — сверкнув глазами, улыбнулась Повелительница.

Отчего‑то это обращение показалось Дамиру смутно знакомым — будто он уже слышал его когда‑то, в другой жизни, в другом сне. Он невольно дёрнулся. Волк тут же глухо зарычал, оскалив зубы, и звук этот прокатился по залу, как раскат грома. Дамир замер, не в силах пошевелиться, чувствуя, как сердце колотится где‑то у самого горла. Повелительница спокойно положила руку на голову зверя — и рычание стихло, растворилось в воздухе, будто его и не было.

— Ваше высочество Эдир, замок полностью под нашим контролем. Все семьи, которые могли выступить против, — так же под контролем, — отчеканила Повелительница, словно докладывала о погоде, а не о падении целого государства. — Вижу, вы поймали наследного принца. А где же его жена и дети?

— Он пытался убежать в одиночку, — не скрывая разочарования, произнёс Эдир.

— Как же на тебя это похоже… — едва слышно добавила Повелительница, и в этих словах прозвучала не насмешка, а какая‑то горькая, почти семейная усталость.

Снова вспышкой мелькнуло в сознании Дамира: он уже слышал этот голос. Из‑за плохого освещения ему до сих пор не удавалось разглядеть её лица — она будто намеренно вставала так, чтобы оставаться в полутени, пряча черты в зыбкой границе света и тьмы. Но теперь смысл её слов наконец дошёл до него, тяжёлый и неотвратимый, как падающая скала: они взяли под контроль всю столицу. Никто не придёт на помощь. Это конец. Едва осознав это, Дамир почувствовал, как силы разом покинули его, будто кто‑то выдернул опору из‑под всего его мира.

В зал вошёл один из воинов — спокойный, собранный, будто не участвовал в захвате дворца, а просто вернулся с прогулки.

— Наследная принцесса и принцы были пойманы, — коротко отчитался он.

— Приведите их, — опередив Эдира, приказала Повелительница.

Эдир бросил на неё короткий взгляд. Он не собирался причинять вред детям. Да и не хотелось, чтобы племянники запомнили своего отца таким — жалким, униженным, сломленным. Но перечить Повелительнице он не осмелился.

Когда в зал втащили сопротивляющуюся Рошану с рыдающими детьми, Дамир едва удостоил их взглядом. В нём не было ни гнева, ни отчаяния — только пустота, холодная и гулкая, как в заброшенном колодце.

— Отец! — закричали дети, увидев его, и их голоса ударили по сердцу, как острые камни.

— Кто вы такие? Что вам надо?! — вопила Рошана, не замечая ничего вокруг, только свою ярость и страх. — Мой отец так этого не оставит! Вы заплатите…

Некоторое время Повелительница просто наблюдала за рыдающими детьми и бьющейся в истерике женщиной. Её люди, удерживавшие пленников, сохраняли полную невозмутимость — казалось, они вообще не способны испытывать какие‑либо эмоции, будто были не людьми, а частью самой стены, холодного камня дворца.

— Милые дети, — вдруг тихо произнесла Повелительница, и голос её прозвучал почти ласково, отчего от этой ласковости становилось ещё страшнее. — Хочешь ли ты их спасти, Дамир?

Эдир нахмурился и сделал шаг в сторону Повелительницы, но её люди тут же встали перед ним, преграждая путь, твёрдые и непроницаемые, как стена. В ответ соратники принца схватились за оружие — воздух в зале загустел от напряжения, от готовности к резне. Всё это очень не нравилось Эдиру. В их договоре о таком не было ни слова.

— Повелительница, — тихо позвал он.

— С детьми вы будете в порядке, — едва слышно произнёс стоявший рядом с ним мужчина, и в этом шёпоте прозвучала попытка удержать ситуацию на волоске.

Эдир посмотрел на него, потом снова на Повелительницу. Поколебавшись, он подал знак своим людям отступить.

— Я повторяю вопрос: хочешь ли ты, чтобы твои сыновья остались живы? — снова спросила Повелительница, и теперь в её голосе не было ни намёка на мягкость.

Дамир посмотрел в сторону плачущих, зовущих его сыновей. Есть ли в этом какой‑то смысл — пытаться торговаться, когда всё уже проиграно?

— Я могу оставить их в живых, если мне заплатят примерно… сто золотых, — сказала Анна, и в её тоне не было ни жадности, ни игры.

Ничего не понимающий Эдир увидел, как резко обернулся его брат. На лице Дамира был шок — такой откровенный, такой живой, что казалось, будто до этого мгновения он и вовсе не был человеком, а теперь вдруг ожил. Он вскинул голову, глядя на Повелительницу, и в его взгляде читался не просто ужас — а полное крушение картины мира. Что могло так шокировать человека, который только что потерял трон и свободу?

— Нет… Этого не может быть… — пробормотал Дамир, и слова его прозвучали не как отрицание, а как мольба к миру не быть таким жестоким.

Эдир всё больше терялся в происходящем — каждая новая деталь рушила привычную картину мира, и от этого внутри поднималась глухая, злая тревога. Ему это не нравилось: он привык держать ситуацию в руках, видеть, кто друг, кто враг, понимать правила игры. А сейчас правила будто стёрлись, и он стоял посреди руин собственной уверенности, не зная, куда шагнуть.

Повелительница сделала шаг вперёд — и теперь её лицо оказалось полностью в свете факелов. Тени, так старательно прятавшие её черты, рассеялись, обнажив то, что до этого таилось в полумраке.

Глядя на Дамира, Эдир вдруг почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Ему показалось, будто перед ними не живая женщина, а призрак — тот самый, что приходит к людям не для того, чтобы утешить, а чтобы напомнить о старых долгах и несделанном.

— Ты?! — выкрикнул Дамир, и голос его сорвался, став чужим, ломким, как сухая ветка под ногой. — Нет… Ты ведь умерла! Этого не может быть… Ты мертва!

В этих словах не было гнева — только отчаяние человека, столкнувшегося с чем‑то, что ломает саму основу реальности. Он смотрел на неё так, будто надеялся, что если будет смотреть достаточно долго, она растает, растворится в воздухе, окажется игрой света и страха. Но она не исчезала. Она стояла здесь — настоящая, твёрдая, живая. И от этого становилось только страшнее.

***

Анна с мрачным наслаждением вглядывалась в искажённое страхом лицо Дамира. Как долго она ждала этого мгновения — годами, ночами, когда в тишине к ней возвращались старые обиды, острые, будто осколки стекла. Когда‑то, в другой жизни, она была влюблена в этого человека, верила каждому его слову, каждой улыбке. Теперь он не вызывал в ней ни капли тепла — лишь холодную смесь жалости и презрения. Сидящий прямо на полу, лишённый всякой гордости, он казался ей жалкой тенью того мужчины, которым когда‑то притворялся.