— Куда дальше, ваше высочество? — спросил он.

— Третий проход слева, — коротко ответил Дамир и первым двинулся в указанном направлении.

Но не успел он сделать и трёх шагов, как резко остановился. Секретарь замер рядом, чувствуя, как холод пробирается под рубашку, сковывая мышцы.

— Что такое? — прошептал мужчина, но ответа не последовало.

Вместо этого прозвучал другой голос — спокойный, почти равнодушный, от которого кровь стыла в жилах:

— Куда вы так спешите, ваше наследное высочество?

Секретарь выругался сквозь зубы и, схватив принца, рванулся к другому выходу. Но из остальных проходов уже появлялись вооружённые люди с факелами — они выходили бесшумно, но уверенно, как те, кто давно знает, куда идёт. Во главе стоял граф Антан — молодой, амбициозный, с холодным взглядом и лёгкой усмешкой, которая делала его похожим на хищника, играющего с добычей. Он яро выступал против реформ умершего короля и наследника, и теперь, казалось, наслаждался моментом, когда его час наконец пробил.

— Как вы смеете, граф Антан?! Это измена! — выкрикнул секретарь, и в его голосе прозвучала не только ярость, но и отчаяние человека, осознавшего, что игра проиграна.

Граф рассмеялся — коротко, резко, без веселья. Смех оборвался так же внезапно, как и начался.

— Не вам говорить мне о предательстве, — спокойно ответил он и бросил своим людям: — Взять их.

Секретарь попытался сопротивляться, но его быстро оглушили и связали. Дамира тоже схватили и связали, но, в отличие от помощника, он не проронил ни слова. Его привели обратно в тронный зал — туда, где всё началось и где, возможно, всё должно было закончиться.

Эдир уже ждал там — в чёрной, облегающей одежде, увешанной ремнями и ножами, словно он примерял на себя роль наёмника. Дамир даже не знал, умеет ли его младший брат пользоваться всем этим оружием. Он всегда считал Эдира ленивым, равнодушным, ни к чему не стремящимся. Как же он был глуп…

— А вот и ты, брат, — произнёс Эдир, и в его голосе не было ни торжества, ни злорадства — только странная, горькая усталость.

— Изменник, — процедил сквозь зубы Дамир, и каждое слово было как удар, но удар в пустоту.

Эдир ничего не ответил. Неспешным шагом он приблизился к трону и провёл рукой по его спинке — там, где были выбиты слова, из поколения в поколение служившие девизом королевской семьи.

— Ты помнишь, когда мы были детьми, отец посадил нас к себе на колени и произнёс эти слова: «Тот будет править всем Сорином, кто душу и кровь свою отдаст народу», — тихо, с грустью в голосе произнёс Эдир. — Тогда ты поклялся, что станешь самым достойным из королей и сделаешь всё ради народа. Ты был таким серьёзным… Я, глядя на тебя, сжал кулаки и сказал, что буду твоим помощником. Жаль, что наши клятвы так и остались всего лишь пустыми словами.

Эдир обернулся и посмотрел на брата. Дамир не сводил с него взгляда, и в этом взгляде плескалась такая жгучая ненависть, что она казалась почти осязаемой — словно тонкая, острая нить, натянутая между ними и готовая вот‑вот лопнуть, рассекая воздух.

— Ты отдал нашу страну Аджерхану! Ты наплевал на свой народ, отвернулся от людей, нуждавшихся в помощи! Из‑за своей жадности и глупости предал то, что должен был защищать! — голос Эдира звенел, как туго натянутая струна, готовая порваться от напряжения.

Дамир рассмеялся — сухо, резко, без капли веселья. Стоявший за его спиной граф Антан скривился, будто от дурного запаха. Он даже не пытался скрыть своего презрения к наследному принцу: его лицо исказилось в гримасе, в которой смешались скука и брезгливость.

— Как был глупым щенком, так им и остался, — сплюнул Дамир прямо под ноги Эдиру. — Кто, по‑твоему, спас страну тогда? Мы были на грани выживания! Только благодаря моему договору с Аджерханом нам удалось удержаться на ногах! Где же тогда был ты? Чем занимался? Совсем скоро вся Иррилия будет под властью Сорина! Белокаменная, богатая Иррилия станет частью Сорина. По‑твоему, это ничего не стоит? Ради кого я это делал, как не для народа? А что сделал ты?

— Принц Эдир был тем, кто кормил людей! Тем, кто проливал свою кровь во время восстания на западе! Он договаривался с торговцами зерном, выбивал каждую меру, каждую горсть, чтобы в домах не гасли огни и дети не ложились спать голодными! — вперёд шагнул один из людей Эдира.

Это был простой выходец из народа, но годы рядом со вторым принцем закалили его, сделали твёрдым, как кремень. Он давно стал не просто соратником, а лучшим другом, знал все тяготы и решения Эдира не понаслышке, а по собственному опыту, прожитому бок о бок.

Эдир положил руку на плечо своему товарищу — лёгкое, сдержанное движение, в котором читался и призыв к спокойствию, и тихая благодарность. Даже граф Антан вдруг посмотрел на второго принца иначе — не как на мальчишку, играющего в заговорщика, а как на человека, за которым стоят реальные дела.

— Всё, что он сказал… правда? — вдруг спросил Дамир, глядя на брата, будто впервые увидел в нём не соперника, а кого‑то, чьи поступки имели вес.

— Это неважно, — качнул головой Эдир. — Сейчас речь идёт о другом. Вакхалийцы чувствовали себя хозяевами на нашей земле. Стража по твоему приказу ничего не делала. Смотрела в сторону, пока наших людей унижали прямо на улицах.

— Только поэтому ты решил предать страну и собственную семью? — гневно выкрикнул Дамир, и в его голосе прозвучала не только ярость, но и боль человека, который считал, что действует ради общего блага, а теперь вдруг увидел всё это чужими глазами.

За окном вновь прокатились крики — резкие, панические, будто город наконец проснулся и осознал, что тонет. Эдир коротко кивнул графу Антану, и тот, прихватив своих людей, ушёл проверить, что происходит. Второй принц подозвал одного из своих соратников, и тот молча подал ему тонкую стопку бумаг. Эдир резким движением бросил их прямо под ноги Дамиру.

— Развяжите ему руки, — приказал он, и в этой команде не было ни злорадства, ни торжества — только холодная необходимость.

— Что это? — спросил Дамир, опуская взгляд на бумаги, будто боялся увидеть в них то, что давно подозревал, но не хотел признавать.

— Твой брачный договор, — коротко ответил Эдир.

Лицо Дамира мгновенно изменилось: краска схлынула, черты заострились, а глаза расширились, словно он вдруг увидел перед собой не листы пергамента, а саму пропасть, в которую рушилась его власть. Он переводил взгляд с бумаг на брата и обратно, будто надеялся, что буквы исчезнут, растворятся, окажутся дурным сном.

— Где?.. — прохрипел он.

— Где и как я его раздобыл, тебя волновать не должно, — грубо оборвал его Эдир. — Важным является содержание договора.

— Это… это всё неважно. Всего лишь бумага. Никто…

— Бумага?! — Эдир резко шагнул вперёд, и его голос ударил, как хлыст. — Ты продал страну! Большая половина территории Сорина должна отойти лорду Гентеру Холсу, предателю Иррилии!

— Всё это неважно! — качал головой Дамир, уже не крича, а почти умоляя поверить ему. — Едва Аджерхан умрёт, этот документ станет недействительным!

— Ты совсем идиот, — Эдир на мгновение прикрыл глаза, будто пытался удержать внутри себя бурю, готовую вырваться наружу.

— Всё равно это не имеет значения! — Дамир снова гнул свою линию, цепляясь за последние аргументы, как утопающий за соломинку. — Никто не поддержит тебя! Тебя не признает аристократия как следующего короля. Ты…

Он оборвал фразу на полуслове. Звук, ворвавшийся в зал, был настолько чуждым среди звона стали и человеческих криков, что заставил всех замереть. Это был волчий вой — протяжный, низкий, проникающий под кожу.

Губы Эдира тронула едва заметная усмешка — не весёлая, а горькая, словно он сам не до конца верил, что решился на это.

— К твоему сожалению, у меня есть хороший друг, который помог мне всё это осуществить. И он же дал мне совет, — Эдир склонился к брату и тихо, почти шёпотом, произнёс ему на ухо: — Если аристократия мешает, её нужно всего лишь убрать.