В этот миг Анна будто вернулась в прошлое — в кабинет своего отца, где когда‑то она сама сидела на полу, с мольбой и надеждой глядя на жениха. Тогда в её глазах ещё жила вера, а теперь в них плескалась только горькая правда.

Она наблюдала за Дамиром, не замечая, каким ошеломлённым, почти оцепеневшим взглядом смотрит на неё Эдир. Второй принц никогда прежде не видел принцессу Иррилии и не мог знать, что перед ним — бывшая наречённая его старшего брата. Он переводил взгляд с Дамира, без конца повторявшего: «Этого не может быть», — на Повелительницу и обратно, но вмешиваться не рисковал: воздух в зале стал тяжёлым, густым, словно перед грозой, и любое неосторожное слово могло вызвать бурю.

— А ты и рад был услышать, что твоя бывшая наречённая умерла, — проговорила Анна, и в её голосе не осталось ни следа былой нежности, только сталь. — Через сколько ты женился? Полгода? Год?

Под этим всё ещё не верящим, застывшим взглядом Дамира Анна подошла к Рошане. Та, ещё недавно сыпавшая угрозами и проклятиями, теперь не могла выдавить ни слова. Сжавшись, она смотрела на Повелительницу с диким, животным страхом, будто перед ней стояла не женщина, а сама смерть. Анна усмехнулась — усмешка вышла горькой, почти болезненной.

Её взгляд скользнул к вырезу платья Рошаны и замер на небольшом медальоне на простой серебряной цепочке. На первый взгляд — ничего особенного. Но Анна узнала его с первого взгляда, едва увидев. Сердце её на мгновение сжалось, будто кто‑то стиснул его ледяной рукой. Это был её медальон — подарок отца, герб королевского рода. Тот самый, который Чоксо снял с её шеи, когда они бежали от работорговцев, когда мир рушился вокруг, а впереди была только тьма.

— Откуда он у тебя? — спросила Анна и дрогнувшей рукой коснулась украшения.

Рошана вздрогнула, когда пальцы Повелительницы слегка задели её кожу. Она по‑прежнему не могла вымолвить ни слова, только смотрела широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас.

— Я задала вопрос, — твёрдо повторила Анна, и от этой твёрдости по залу будто пробежал ледяной сквозняк.

— Э‑это п‑подарок отца, — заикаясь, ответила наследная принцесса.

Повелительница рассмеялась — резко, отрывисто, и от этого смеха Рошана вжала голову в плечи, словно хотела стать меньше, исчезнуть.

— Снять с трупа украшение и подарить собственной дочери, — процедила Анна, и в голосе её звенела ненависть, холодная и отточенная, как лезвие клинка. — Поступок в духе Аджерхана. И всё же это принадлежит мне.

Одним резким движением она сорвала цепочку с шеи принцессы, невольно оцарапав кожу. Рошана охнула от боли и неожиданности, и по её щекам побежали слёзы.

— Скажите, ваше высочество, — обратилась к плачущей девушке Анна, и голос её стал почти ласковым, отчего от этой ласковости становилось ещё страшнее, — как вам жизнь с Дамиром Сойрэном? Вы любите его? Наверняка. Он умеет очаровывать сладкими речами. Говорил ли он, что влюбился в вас? Что думал лишь о вас? Что мысли о вас не покидали его с самой первой встречи? По вашим глазам вижу, что я попала в цель.

Анна вновь обернулась к молчаливому, словно окаменевшему Дамиру.

— Когда‑то то же самое он говорил и мне, — продолжала она, и казалось, что теперь она уже не могла остановиться: вся боль, весь гнев и горечь, копившиеся годами, наконец прорвались наружу, требуя выхода. — Я повелась на эти сладкие речи и поплатилась за это. Едва я перестала представлять для него хоть какую‑то ценность, Дамир, мой любимый Дамир, бросил меня. Выбросил, как ненужную вещь. То же самое, моя дорогая Рошана, ждало и вас.

Принцесса покачала головой, будто пыталась отогнать эти слова, как назойливых мух.

— Нет, — вдруг твёрдо сказала она. — Дамир никогда не поступил бы так со мной. Он любит меня и наших детей!

Несмотря на страх, она не хотела верить словам этой чужачки. Всё, что та говорила о Дамире, не могло быть правдой — просто не имело права быть правдой.

Анна снова рассмеялась, но теперь в этом смехе не было ни веселья, ни даже злорадства — только усталость человека, которому слишком часто приходилось сталкиваться с жестокостью мира.

— Какая же вы наивная, — проговорила она, отсмеявшись. — Вы нужны ему, пока приносите выгоду. А едва цель будет достигнута, вас тут же выбросят.

— Нет, — упорствовала Рошана.

— Дамир, прими моё восхищение, — Анна снова повернулась к нему, и в её взгляде не было ничего, кроме холодной правды. — Твоя супруга верна тебе всем своим существом. Но знает ли она, что ты женился на ней лишь ради шанса получить Иррилию? Знает ли, почему умерли её племянники? Как погибла её мать? Почему умерла последняя наложница её отца? По чьей указке Аджерхану подсыпают яд в вино? Почему у него больше никогда не будет детей? И самое главное — рассказал ли ты ей о договоре с графом Холсом и его племянницей?

С каждым новым словом Дамир вздрагивал всё сильнее, будто каждое из них било его невидимым кнутом. Рошана слушала, но смотрела только на супруга, до последнего цепляясь за надежду, что он сейчас всё опровергнет, скажет, что это ложь, жестокая выдумка.

— Дамир… Дамир, скажи, что всё это неправда? Ведь так? — плача, спросила она.

Наследный принц бросил на неё мимолётный, почти равнодушный взгляд и повернулся к Анне.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросил он, и в этом вопросе прозвучало не возмущение, а усталое признание поражения.

Рошана застыла. Он не опроверг эти слова. Он просто спросил, откуда она знает. И этого хватило, чтобы весь её мир рухнул. Не в силах вынести этого предательства, она упала на колени, словно земля больше не могла держать её.

— Дамир, Дамир, — покачала головой Анна. — Ты сам вырыл себе могилу. Твоя непомерная жадность погубила всё хорошее, что когда‑то в тебе было. Но знаешь что? За всё в этом мире приходится платить. И твой черёд уже настал. Ваше высочество Эдир, я сказала всё, что хотела. Вверяю его вам.

Резко развернувшись, Анна покинула тронный зал быстрым, решительным шагом. Ей хотелось оказаться как можно дальше от этого места, от этих людей, от этой правды, которая теперь висела в воздухе, тяжёлая и неизбежная. Больше всего на свете ей хотелось собственноручно пронзить гнилое сердце этого человека — и она изо всех сил сдерживала этот порыв. Одни боги знают, чего ей это стоило. Но, несмотря на все свои желания, Анна сдержалась. Ведь помимо всего прочего она была ещё и Повелительницей. А это значило, что груз ответственности за тысячи жизней по‑прежнему лежал на её плечах, тяжёлый и нерушимый.

***

С рассветом столица Сорина окончательно сменила хозяина. Власть, ещё вчера крепко державшаяся в руках Дамира, теперь принадлежала Эдиру. Те, кто стоял за наследным принцем, были либо повержены в бою, либо брошены в сырые, пропахшие плесенью темницы. Простые горожане, ничего не ведая, спокойно досматривали последние сны в своих постелях — для них эта ночь ничем не отличалась от прочих. А между тем в стране свершился переворот, перекроивший судьбы тысяч людей.

Анна стояла у высокого окна в кабинете почившего короля. На горизонте медленно разгорался рассвет: первые лучи солнца, пробившись сквозь витражи, ложились на пол золотыми полосами. Один из лучей упал на медальон в её руке — и от полированного металла весело отскочил солнечный зайчик, будто подмигнул ей из прошлого.

Более десяти лет минуло с тех пор, как она в последний раз держала это украшение. Анна помнила тот день до мельчайших деталей: голос отца, тёплый, но строгий, его слова, врезавшиеся в память, словно резьба по камню: «Запомни, ты — королевское дитя. Наследница великого рода».

«Отец, слышите ли вы меня? — мысленно обратилась она к тишине кабинета. — Я наконец приблизилась к дому. Годы кропотливого труда, бессонных ночей и пролитой крови прошли не даром. Совсем скоро я верну Иррилию. Ваше дитя, дитя королевского рода, вернёт наш дом».

— Вот вы где, — ворвался в её мысли голос Эдира.

Второй принц вошёл так тихо, что Анна не заметила его появления. Она сжала медальон в кулаке, пряча блеск металла, и обернулась. Эдир застыл перед пустым местом во главе стола — словно боялся сесть, будто само кресло могло обжечь его, напомнить о тяжести власти. Анна могла лишь догадываться, сколько противоречивых мыслей сейчас теснилось в его голове.