Среди этой толпы, сжав кулаки так, что побелели костяшки, стоял принц Эдир. Он чувствовал, как внутри поднимается горячая, горькая волна бессилия — та самая, что обжигает сильнее любого вина. Он мог бы крикнуть, потребовать справедливости, приказать схватить этих двоих. Но знал: если он сейчас вмешается, это будет не правосудие, а бунт. А бунт в столице, где каждый второй смотрит на него с подозрением, мог стоить ему не только репутации, но и свободы.

Мужчины, расхохотавшись напоследок, ушли, оставив после себя лишь разбросанные яблоки, щепки и унижение. Толпа, притворяясь равнодушной, но подмечая каждую деталь, начала медленно расходиться, будто стыдясь собственной слепоты.

Из дверей таверны выскочил младший сын хозяина — тот самый парень, что всегда подавал Эдиру кружку эля без лишних слов. Не раздумывая, он бросился к торговцу, помог ему подняться, стёр пыль с его лица, как стёр бы с лица брата. Его примеру последовали ещё несколько человек: кто‑то поднял яблоко, кто‑то подобрал обломок доски, кто‑то просто встал рядом, плечом к плечу, показывая, что не все готовы смотреть в сторону.

— Снова эти вакхалийцы…

— Творят, что вздумается.

— Никто им не указ…

— А стража…

— Король плевать на нас хотел…

— Наследный принц, женившись на…

— Продали…

Шепотки ползли по толпе, тихие, но острые, как осколки стекла под босыми ногами. Они не кричали, не бросали камни, не стучали кулаками по столам — но в этих полушёпотах слышалась горечь, накопившаяся за месяцы, годы, целые поколения.

Эдир развернулся, собираясь уйти, оставить эту сцену позади, спрятать её в дальний угол памяти, где хранятся вещи, которые стыдно вспоминать. Но замер, едва заметив среди людей знакомые силуэты. Те самые девушки, что подсели к нему в таверне, теперь стояли в толпе, накинув капюшоны, сливаясь с остальными, становясь частью этого города — и частью его беды. Их взгляды на мгновение встретились с его взглядом, а затем они растворились в людском море, исчезли так же бесшумно, как появились.

Принц ещё немного постоял, вглядываясь в пустоту, где только что были их фигуры, будто надеялся разглядеть хоть тень ответа на вопрос, который он не решался задать даже самому себе. Потом медленно опустил сжатые кулаки, выдохнул и пошёл прочь — не потому, что ему стало всё равно, а потому, что знал: сейчас любое его слово прозвучит либо как пустое обещание, либо как вызов, к которому он пока не готов.

***

— Войска Фринстана уже пересекли границу и заняли деревню Кисай, — докладывал секретарь, и голос его звучал непривычно глухо, будто сам воздух в зале стал тяжелее от этих слов.

— Что с делегацией, которая отправилась к ним? — спросил Дамир.

— Дело в том, что они так и не вернулись, — пристыжённо ответил секретарь, опуская глаза, словно стыдясь самой невозможности дать иной ответ.

— Почему пограничные войска не остановили их? Или они потерпели неудачу? — подал голос Эдир, второй принц, тоже присутствовавший на срочном собрании.

В зале повисла тишина — та самая, что бывает перед бурей, когда все понимают, что грядет что‑то страшное, но никто не решается произнести это вслух. Никто не спешил отвечать на столь простой вопрос. Эдир переводил взгляд с одного лица на другое, пока его не осенило, и тогда правда ударила его, как пощёчина.

— Они не вступили в бой, потому что их там не было! Ты отправил людей в Иррилию? Чем ты вообще думал?! — выкрикнул он, и голос его сорвался от ярости.

— Эдир, — предостерегающе произнёс Дамир.

— Ты ослабил нашу границу! Ради чего? Как ты мог это сделать?!

— Эдир! — на этот раз голос наследного принца прозвучал как удар хлыста. — Не забывайся. Ты разговариваешь с наследником короля. И я не обязан отчитываться перед тобой.

Эдир замер, глядя на брата. Он всё ещё не мог поверить. Дамир действительно это сделал. Впрочем, чему удивляться… Он уже давно шёл по этому пути, и каждый его шаг был выверен, словно он заранее знал, какую цену придётся заплатить.

Резкий стук в дверь разорвал напряжённую тишину. Слуга, вошедший в зал, низко поклонился, едва ли не касаясь лбом пола.

— Прошу прощения, ваше высочество, но дело срочное. Его величество… доктор просит вас.

Дамир на мгновение прикрыл глаза, будто собирая силы для следующего шага.

— Пока оставим всё. Наблюдайте за ситуацией, выясните, что случилось с нашей делегацией. Эдир, со мной.

Оба принца покинули зал и поспешили по коридорам в спальню короля. Там воздух был густым, пропитанным запахом трав и болезни. Его величество дышал надрывно, с хрипом, будто каждое движение воздуха причиняло ему боль. Глаза были плотно закрыты, щёки впали, обтянув острые скулы, а кожа приобрела пепельный оттенок. От того сильного, властного короля, который когда‑то внушал страх одним взглядом, не осталось и следа.

— Он приходил в себя? — спросил наследный принц.

— Нет, ваше высочество, — покачал головой королевский лекарь, и в этом жесте было столько бессилия, что слова казались лишними.

— Как его состояние?

— Боюсь, нужно готовиться к худшему в ближайшее время.

— Оставьте нас, — коротко приказал Дамир.

Лекари и слуги, поклонившись, вышли, оставляя троих наедине с угасающей жизнью. В спальне остались оба принца и наследная принцесса. Дамир подошёл к кровати и замер у изголовья, глядя на отца — не как правитель, а как сын, которому предстояло проститься. Эдир остановился в нескольких шагах позади брата, не мешая, давая ему этот горький миг.

Рошана стояла у самых дверей, будто хотела быть как можно дальше от этой сцены. Её поза выражала скуку, почти безразличие, и от этого становилось ещё страшнее.

— Думаю, нужно написать отцу, что скоро его зять станет королём, а дочь — королевой, — вдруг произнесла она, и слова её прозвучали в тишине, как удар колокола в пустой церкви.

Эдир не поверил собственным ушам. Он знал, что Рошана не питала особой любви к своей «семье», но чтобы настолько… Король ещё дышал, а она уже мысленно примеряла корону. Дамир с силой сжал кулаки — слова жены ударили его в самое сердце. В отличие от Эдира, он всегда был близок с отцом, и эта холодность казалась ему не просто жестокостью, а предательством.

— Рошана! — резко бросил он.

— Да, супруг мой? — она невинно захлопала ресницами, будто не понимая, что в её словах было что‑то дурное.

Дамир вдруг выдохнул, разжал кулаки и, словно постарев на десять лет за одно мгновение, тихо произнёс:

— Думаю, тебе лучше сейчас быть с детьми.

— Вы правы. Я пойду, — спокойно сказала принцесса и вышла, не оглядываясь.

Эдир едва сдерживался. Ему казалось, что мир сходит с ума, рассыпается на куски, и никто этого не замечает.

— Я знаю, что тебе это не нравится, но всё это ради нашей цели. Отец понял бы меня, — не поворачивая головы, обратился к нему Дамир.

— Какой цели? Это всего лишь твоё упрямство и глупость. Какова цена твоей цели? — выпалил Эдир, не в силах больше молчать.

— Ты никогда нас не понимал. Никогда не стремился к большему. Поэтому никогда не встанешь во главе государства, — покачал головой Дамир.

— Может быть, ты и прав. Но совсем скоро от этого государства ничего не останется. И тогда, брат, ты станешь главой пепелища, которое оставит тот вакхалиец, — ответил Эдир и, резко развернувшись, покинул спальню.

Ночью король Сорина покинул этот мир. Над столицей спустили флаги, и колокола храмов били в набат, провожая душу усопшего в иной мир. Но на церемонию прощания пришло на удивление мало людей — этот молчаливый приговор говорил громче любых слов: король давно потерял поддержку народа.

По городу ползли слухи, ядовитые, как змеи: говорили, что власть скоро перейдёт к вакхалийцам, ведь наследный принц давно продался им. Положение усугублялось тем, что войска Фринстана медленно, но верно продвигались вглубь Сорина. Они могли бы уже стоять под стенами столицы, но двигались странно, будто издеваясь над беспомощностью страны. Противостоять им было некому: по приказу Дамира значительная часть армии отправилась на помощь Астарину. В итоге некоторые деревни, не видя иного выхода, сами решили сдаться Фринстану.