— Хм, для шпионки ты слишком эмоциональная, — снова встрял Тавер и тут же ойкнул, получив ещё один удар.

— Ай! Да хватит уже меня пинать!

— Итак, — как ни в чём не бывало продолжила Нина, будто и не было никакого шума, — кто он?

— Он… сын хозяина таверны, где я работаю. Ториас. Он очень хороший человек. Все девчонки в таверне в него влюблены.

— Ну, а что он думает о тебе?

— Я не знаю, — пожала плечами Рейна, и в этом движении была вся её уязвимость — не слабость, а честность, которая не прячет сомнений.

— Женщины… — тихо фыркнул Тавер.

— Думаю, тебе ничего не стоит его влюбить в себя. Уж я‑то это знаю, — с тёплой улыбкой сказала Нина.

— В этом вы правы, наставница, — рассмеялась Рейна, и смех её прозвучал легко, будто сбросил с плеч тяжёлый груз.

Анна наконец отложила бумаги и подняла взгляд — прямой, спокойный, без лишней драмы.

— Ты хорошо поработала, Рейна, — проговорила она ровно, без пафоса, но так, что эти слова прозвучали дороже любой пышной похвалы.

— Я старалась, госпожа.

— Я хотела бы встретиться с тем человеком.

Рейна ненадолго задумалась, будто мысленно перебирала дни недели, сверяя их с привычками нужного ей гостя.

— Завтра будет среда… Он всегда приходит в таверну по средам. Вы как раз вовремя.

— Хорошо, — кивнула Анна и повернулась к Таверу и Руко, голос её тут же стал суше, деловитее, будто захлопнулась невидимая дверь между личным и служебным. — Для вас у меня тоже есть дело.

***

Ближе к обеду таверна снова гудела, как растревоженный улей: зал был забит до отказа, воздух пропитался запахом жареного мяса, пряностей и терпкого эля, а голоса сливались в ровный, густой гул, в котором тонули отдельные слова. И всё же в дальнем углу, в полумраке, почти скрытом от чужих глаз, стоял занятный столик.

За ним сидел постоянный клиент — человек, который приходил каждую среду, в одно и то же время, садился на одно и то же место и делал один и тот же заказ. Он всегда ел в одиночестве, молча, не поднимая глаз, и уходил, оставляя на столе щедрые чаевые. В его привычках была какая‑то упрямая, почти ритуальная неизменность, и персонал таверны давно привык к этому молчаливому гостю.

И этот день ничем не отличался от прежних — до тех пор, пока к его столику не подошли две фигуры в дорожных плащах. Они встали так, будто уже считали это место своим, и не собирались уступать.

— Это место занято. Найдите себе другое, — нетерпеливо бросил мужчина, не скрывая раздражения.

Но незнакомцы даже не шелохнулись.

— Оглохли? Проваливайте! — уже громче, с нарастающей злостью рявкнул он, но пара в плащах осталась неподвижной, словно его слова разбивались о невидимую стену.

— Хорошо, значит, уйду я, — процедил мужчина, резко поднимаясь со стула, будто хотел одним резким движением сбросить с себя эту нелепую сцену.

— Ваше высочество, принц Эдир, я бы хотела поговорить с вами, — раздался вдруг из‑под капюшона женский голос — спокойный, но достаточно твёрдый, чтобы заставить его замереть на полпути.

Эдир обернулся. В его взгляде читалось недоумение, смешанное с насторожённостью.

— Не понимаю, о чём вы, — буркнул он, стараясь сохранить безразличие, но голос его прозвучал чуть глуше, чем хотелось бы.

— Эдир Сойрэн, второй сын короля Сорина, второй претендент на престол, недооценённый собственным отцом, — снова заговорила незнакомка, и теперь в её тоне не было ни угрозы, ни насмешки — только сухая, пугающая точность.

Принц тяжело вздохнул и медленно опустился обратно на скамью.

— Кто вы и что вам нужно? — спросил он, глядя на них с усталой насторожённостью человека, который слишком много знает о ловушках, чтобы верить в добрые намерения.

— Кто мы сейчас не важно. А что нам нужно… помочь вам, — проговорила девушка.

Эдир не выдержал и рассмеялся — коротко, горько, без веселья.

— Помочь мне? И в чём же?

Тогда незнакомки наконец скинули капюшоны. Эдир на мгновение задержал дыхание. Обе были красивы, но по‑разному: одна — с хищной, острой красотой, от которой хотелось держаться на расстоянии; другая — нежная, хрупкая, словно сотканная из света и тишины, вызывающая почти инстинктивное желание защитить. Именно от неё принц не мог отвести взгляд.

— Я знаю, что вам не нравится политика отца и брата. Особенно брата. Вам претит то, что наследник Сорина подчиняется Аджерхану. Что из‑за своего желания обладать Иррилией он в конце концов потеряет Сорин, — проговорила та самая девушка, чьи синие глаза будто видели его насквозь.

Эдир с трудом отвёл взгляд в сторону, будто эти слова жгли.

— Чувство, будто попал в церковь на исповедь, — хмыкнул он, пытаясь вернуть себе хотя бы тень прежней уверенности. — Не знаю, где вы набрались всего этого бреда, но…

— Мы можем помочь вам занять трон и исправить ошибки нынешнего короля и наследного принца, — спокойно, без пафоса, произнесла она.

На этот раз смех принца прозвучал почти истерично. Он схватил чашу с вином и одним долгим глотком осушил её до дна, словно хотел смыть с языка сам вкус этих слов.

— Я не знаю, кто вы, но вам лучше покинуть город сейчас же. То, к чему вы пытаетесь меня привлечь, называется государственной изменой и карается смертью, — строго произнёс Эдир, и в этот момент в нём проступила настоящая королевская стать — холодная, непреклонная, не терпящая возражений.

— Вам ведь тяжело наблюдать за страданиями своего народа. Вакхалийцы ведут себя здесь как хозяева. По приказу наследного принца даже стража не вправе их наказывать. В скором времени Сорин может постичь участь Иррилии, — не отводя взгляда, продолжала девушка, и её слова падали, как камни в спокойную воду, поднимая круги, которые невозможно было игнорировать.

— Послушайте, я повторюсь: я не знаю, кто вы и что на самом деле вам от меня нужно, но вы должны немедленно покинуть этот город. И лучше бы вам никогда больше не попадаться мне на глаза, — едва ли не прошипел принц, вскакивая со скамьи.

Он швырнул на стол несколько монет — больше, чем стоил его обед, — и быстрым, решительным шагом направился к выходу, не оглядываясь, будто боялся, что если задержится хоть на миг, стены таверны сомкнутся вокруг него, отрезая путь назад.

***

— Переходим к плану Б? — деловито, без лишней суеты спросила Нина, будто речь шла не о судьбоносных решениях, а о смене маршрута на прогулке.

Анна лишь коротко кивнула — этого хватило.

Советница подошла к окну, выходившему на улицу, и махнула рукой — так небрежно, что любой случайный наблюдатель решил бы, будто она просто попрощалась со знакомым. Но те, кто знал условности, поняли этот жест безошибочно.

***

Обычный торговец яблоками, седой, с обветренным лицом и руками, привыкшими к тяжёлой работе, не ждал от этого дня ничего дурного. Он раскладывал плоды ровными рядами, любовно поворачивая каждый так, чтобы румяный бок ловил солнечный свет, и думал лишь о том, удастся ли сегодня выручить достаточно, чтобы заплатить за крышу над головой и купить дочери новую ленту. День казался обычным — до тех пор, пока из толпы не вынырнули двое мужчин, в которых с первого взгляда угадывались вакхалийцы: широкие плечи, грубые плащи, тяжёлые сапоги, оставлявшие на пыли чёткие следы.

Они не стали тратить время на слова. Одним резким движением опрокинули лоток, рассыпав яблоки по мостовой, словно кто‑то вытряхнул корзину прямо посреди улицы. Следом с треском развалился стол, а потом и тележка, будто хлипкая конструкция не выдержала даже лёгкого толчка. Торговца схватили за ворот, рванули к себе, прошипели что‑то на своём гортанном, чужом языке — и, громко расхохотавшись, отпустили, швырнув на землю. Он упал, неловко поджав ноги, и остался лежать, глядя вслед этим двоим, пока они, переговариваясь и посмеиваясь, уходили прочь, не оглядываясь, уверенные в своей безнаказанности.

Прохожие, в том числе и стражники в тёмно‑синих плащах, проходили мимо, старательно отводя глаза. Кто‑то ускорял шаг, кто‑то делал вид, что разглядывает витрину, кто‑то просто смотрел в землю — будто если не видеть, то и не будет считаться.