— Всё сделаю в лучшем виде! — девушка прижала блокнот к груди, будто хотела удержать в нём это мгновение, и метнулась прочь, чувствуя, как сердце колотится где‑то у самого горла.

— Эй, девушка! Можно нам ещё пива? — раздался вдруг громогласный крик откуда‑то сбоку, грубый, требовательный, возвращающий её с небес на землю.

Она встряхнула головой, прогоняя наваждение, и снова растворилась в привычной суете: подхватила кувшин, разлила пиво по кружкам, улыбнулась очередному гостю, приняла заказ. Вокруг шумели голоса, звенела посуда, пахло жареным мясом и свежим хлебом — мир продолжал жить своей обычной жизнью, не замечая, что для одной маленькой разносчицы этот вечер вдруг стал совсем другим.

***

В десять часов вечера Рейна, разносчица из «Артемена», наконец покинула таверну. Дверь за ней тихо скрипнула, отрезая шум и тепло заведения, и девушка шагнула в прохладную темноту улицы. Фонари здесь горели редко, и свет лился лишь из окон да из приоткрытой двери таверны, выхватывая из тьмы узкие полоски мостовой. И сразу же, едва она вышла, взгляд её нашёл тех, кто ждал в стороне, — фигуры в плащах стояли чуть поодаль, не мешая прохожим, но и не прячась.

Рейна замерла на мгновение, будто земля под ногами вдруг стала зыбкой, а потом выдохнула — тихо, с облегчением, и плечи её чуть опустились, сбрасывая тяжесть дня.

— Всё в порядке? Я могу тебя проводить, — рядом с ней бесшумно возник Ториас, младший сын хозяина таверны. В его голосе звучала тревога, а взгляд насторожённо скользил по силуэтам в темноте. — Эти люди кажутся подозрительными.

— Нет, всё в порядке, — покачала головой Рейна, и в её улыбке мелькнуло что‑то хрупкое, почти виноватое — будто она хотела и объяснить, и одновременно сберечь эту минуту только для себя. — Эти люди… Они моя семья. Просто я так давно их не видела, что даже растерялась немного от счастья.

— Что ж, раз так… Рейна, я… — Ториас запнулся, будто слова, которые он столько раз прокручивал в голове, теперь рассыпались, не успев сложиться во фразу.

— До завтра, Ториас, — перебила его девушка, не давая ему шанса договорить, и, не оглядываясь, побежала к тем, кто ждал её в полумраке.

Ториас остался стоять на пороге, глядя ей вслед. Он видел, как она подбежала к ним, как трое из четверых скинули капюшоны, и тьма перестала скрывать их лица. Двое мужчин и необычайно красивая женщина — все они улыбались Рейне, и в их улыбках не было ни угрозы, ни холода, только тепло и радость встречи. Рейна бросилась к женщине, крепко обняла её, и обе рассмеялись — этот смех прокатился по улице, лёгкий, звонкий, как серебряный колокольчик, и почему‑то заставил Ториаса неловко опустить глаза.

— Да на это смотреть жалко, — рядом возник Дасиль, старший брат Ториаса, и хлопнул его по плечу. — Когда ты уже признаешься ей? Хорошая, добрая девочка. Она стала бы для тебя замечательной женой. Поверь мне, человеку, который уже давно женат.

— А вдруг я ей не нравлюсь? — тихо, почти шёпотом, произнёс Ториас, и в этом вопросе была вся его неуверенность — острая, колючая, знакомая каждому, кто боится услышать «нет».

— Не спросишь — не узнаешь. Будь мужиком, в конце концов. Девушкам нравятся решительные парни, — жёстко, но без злобы отрезал Дасиль.

— Сказал тот, кто ничего не делает без разрешения жены, — хмыкнул Ториас и тут же получил лёгкий подзатыльник.

— Пойдём, отец ждёт, — буркнул Дасиль, но в его голосе уже не было строгости, только привычная братская забота.

Они зашагали прочь, оставляя позади свет таверны и смех Рейны, который всё ещё висел в воздухе, будто не хотел растворяться в ночной тишине. Ториас ещё раз обернулся, но девушка уже исчезла в кругу родных, слившись с ними, как капля воды сливается с рекой. И на миг ему показалось, что он упустил что‑то важное — тот самый момент, когда слова могли бы прозвучать. Но потом он вздохнул, поправил куртку и пошёл следом за братом, пряча эту лёгкую горечь где‑то глубоко внутри, туда, где она не будет мешать жить дальше.

***

— В этом месте нам никто не помешает, — проговорила Рейна, присаживаясь на скамейку и чуть наклоняясь вперёд, будто хотела укрыть их маленький круг от чужих взглядов.

Рядом с их столиком вдруг возникла знакомая фигура — Хиса, разносчица, привычно проворная, с подносом, прижатым к бедру.

— Рейна, это ты? Давно тебя не было видно, — улыбнулась она, и в её голосе прозвучало не дежурное приветствие, а искренняя радость.

— Привет, Хиса. Работы в последние дни столько, что и вздохнуть некогда, — ответила Рейна, чуть виновато пожимая плечами.

— Это да, — Хиса окинула взглядом полный зал, где голоса сливались в ровный гул, а воздух был густ от запахов жареного мяса и пряностей. — Скоро же ярмарка. Торговцев и желающих поглазеть на неё — хоть отбавляй. А кто это с тобой?

— Мои родственники. Они тоже на ярмарку приехали.

— Ясно. Это хорошо. Что будете есть?

— Давай как обычно.

— Поняла тебя. Скоро всё будет, — кивнула Хиса и упорхнула в сторону кухни, ловко, как птица, уклоняясь от протянутых рук подвыпивших мужчин — движения её были отточены до автоматизма, без лишней суеты, но с той самой сноровкой, которая рождается только в ежедневной битве за достоинство.

— А тебя здесь хорошо знают, — хмыкнул Тавер, чуть склонив голову и оглядывая зал с видом человека, который везде ищет слабые места и пути отхода.

— Здесь не принято, чтобы рабочие ели в том же заведении, где трудятся, — тихо, но твёрдо сказала Рейна. — Но мы всё‑таки тоже люди. Иногда хочется просто посидеть, выдохнуть, почувствовать себя не чьей‑то обслугой, а просто гостьей. Вот и приходим друг к другу. Да и все заведения в этом районе держатся заодно. Здесь живут хорошие люди.

— Тебе здесь действительно нравится, — с лёгкой улыбкой заметила Анна, и в её взгляде не было ни снисхождения, ни любопытства — только спокойное понимание.

— Как странно, но это правда, — улыбнулась Рейна, и улыбка её вышла не беззаботной, а какой‑то тёплой, домашней, будто она сама удивлялась этому чувству. — Но я никогда не забывала, зачем сюда прибыла.

Она потянулась за своей накидкой, бросив осторожный взгляд по сторонам — не из страха, а по привычке, въевшейся в кровь. Одним ловким движением отогнула подкладку и вытащила оттуда несколько сложенных листов бумаги.

— Ловко, но, кажется, весьма неудобно, — не удержался Тавер.

— Такие вещи лучше держать при себе, — серьёзно ответила Рейна и протянула бумаги Анне. — Вот здесь всё, что мне удалось узнать.

Повелительница приняла листы, но тут же убрала их под стол — ровно в тот момент, когда Хиса вернулась с заказом. Последним на стол опустился кувшин; по его глиняному боку соблазнительно скатилась одинокая капля и повисла на краю, дрожа от малейшего движения воздуха.

— Это вам за счёт заведения. Благодарность за то, что помогла нам на прошлой неделе, — сказала Хиса, чуть наклонив голову.

— Спасибо, но не стоило, — заалела Рейна, будто её поймали на чём‑то личном, тайном.

Компания принялась за еду. Все, кроме Анны: та, не теряя ни секунды, внимательно изучала бумаги, водя пальцем по строкам, словно пыталась прочесть не только буквы, но и то, что осталось между ними.

— Ммм… а это действительно вкусно, — протянул Тавер, пробуя блюдо и на миг забыв обо всём на свете.

— Это ещё что! Вы бы попробовали запечённые рёбра, что готовит мой хозяин, — с гордостью, почти с нежностью, сказала Рейна.

— Жаль будет, если во время боя эта улица пострадает. Её стоило бы сохранить хотя бы ради кухни, — снова не к месту обронил Тавер.

Рука Рейны дрогнула — совсем чуть‑чуть, но этого хватило, чтобы Нина заметила. Советница, не поднимая глаз, под столом хорошенько пнула болтливого телохранителя. Сайс лишь тихо, беззлобно покачал головой — мол, вечно он всё портит.

— Итак, всё это, конечно, замечательно, — коварно улыбнулась Нина, будто кошка, заметившая мышь. — Но, Рейна… что насчёт дел сердечных?

Щёки девушки вспыхнули, как от внезапного порыва ветра, раздувшего угли. Она потупила взгляд, и на губах появилась робкая, почти стыдливая улыбка.