Первым тревожным знаком стало известие о войне Астарина с Аркахаллой — далёкой, жаркой страной на краю материка и их ближайшим соседом. Отношения между Вакхалией и Астарином все эти годы оставались нейтральными, спокойными, будто две реки текли рядом, не смешиваясь. Но тень Аджерхана, некогда отколовшегося от семьи ради жажды власти, по-прежнему лежала на этих землях. Сколько бы лет ни прошло, а вспоминать о брате было всё так же тяжело — словно каждый раз приходилось заново вскрывать старую рану.

Вторым ударом стало утреннее известие о бойне с людьми Фринстана. Даржанхан годами выстраивал политику, призванную сохранить независимость Вакхалии, не склоняясь ни перед кем. И пусть традиции и взгляды Фринстана были чужды, они старались держаться в рамках «дружеских» отношений — стычек не случалось уже давно. А теперь целая группа фринстанцев была убита людьми Вакхалии. Это не просто нарушало хрупкий баланс — это грозило обрушить его целиком.

А следом пришёл ещё один удар, от которого у вождя перехватило дыхание: среди тех, кто оказался втянут в эту историю, был Чоксо — человек, которого все считали мёртвым уже более десяти лет. Время давно похоронило его в памяти, и боль утраты притупилась, стала частью прошлого. А теперь он вдруг оказался здесь, живой, целый, и не один, а рядом с самой Повелительницей Аркахаллы.

Чоксо не хотел отвечать на вопросы, лишь отмалчивался, пряча взгляд. Единственное, что он сказал, — что прибыл со своей госпожой. И это говорил тот самый Чоксо, который когда‑то, ради спасения любимой младшей сестры, пошёл служить Аджерхану, переступив через собственную гордость. Как он оказался рядом с Повелительницей? Что связывало их на самом деле — отношения госпожи и слуги, или нечто большее? Вождь не мог не замечать, как сильно Чоксо разволновался, когда Анне стало плохо. Он, который всегда проявлял заботу лишь о Сейре, теперь будто забыл обо всём на свете, думая только о ней.

И ко всему этому добавлялись люди из Фринстана, стоявшие у ворот и требовавшие ответа за смерть своих соплеменников. Неужели среди погибших была сама главная жрица храма Арабы? Этот вопрос висел в воздухе, тяжёлый и неизбежный. Решать его было нужно — и решать сейчас. Даржанхан отдал приказ впустить ожидавших у ворот.

Когда делегация воительниц из Фринстана вошла в зал, вождь едва сдержал тяжёлый вздох. Почему среди них была наследная принцесса? Не слишком ли много высокопоставленных гостей собралось в его скромном городе? Это не сулило ничего хорошего.

— Приветствую вас, великий вождь, — склонила голову принцесса Маолан, и в этом поклоне чувствовалась не покорность, а холодная, отточенная вежливость клинка, который пока ещё в ножнах. — Благодарю, что решили встретиться с нами.

— Я также приветствую воительниц Фринстана в степях Вакхалии, — вежливо, но сдержанно ответил Даржанхан, выпрямляя спину и стараясь не выдать внутренней тяжести.

— Думаю, вы уже знаете, по какой причине я настояла на нашей встрече, — продолжила принцесса, и с каждым словом её голос становился твёрже, словно лёд, нарастающий на поверхности реки в студёную ночь. — Я хочу знать, по какой причине были убиты жрица и её люди? Почему ваши всадники атаковали их? Разве запрещено нашим людям пересекать территории степей? Лишь благодаря нашим договорённостям и желанию сохранить дружеские отношения между нашими странами я пока что только спрашиваю.

Любой здравомыслящий человек понял бы, что это не просто вопрос — это предупреждение, тонкое и острое, как лезвие. Если ответ вождя не удовлетворит Маолан, она войдёт в этот город уже с обнажённым мечом. А она считалась лучшим генералом Фринстана — и слухи о её мастерстве не были пустым хвастовством.

Даржанхан спокойно изложил то, что рассказали ему его люди, — ровно, без лишних эмоций, будто выкладывал камни в стену, которую предстояло защищать.

— Хотите сказать, что жрица напала первой? — уточнила Маолан, и в её голосе прозвучала едва уловимая насмешка, смешанная с недоверием.

— Именно это я и говорю, — терпеливо повторил вождь, глядя ей прямо в глаза. — Они пришли на нашу землю, обнажили клинки — и поплатились за это жизнью. Мои люди были в своём праве.

— Да что… Жрица верна Арабе! Она… — начала было одна из девушек, стоявших рядом с принцессой, голос её дрожал от возмущения, но Маолан одним коротким, властным движением руки заставила её замолчать.

Одного взгляда Маолан хватило, чтобы заговорившая девушка тут же виновато опустила глаза в пол, будто под этим тяжёлым взором даже воздух становился тяжелее.

— Вы сказали, что жрица напала на ваших гостей? — вернулась к разговору принцесса, не позволяя ни единой эмоции проскользнуть в голосе. — Они всё ещё здесь?

— Да. Они отдыхают после долгой дороги и пережитого нападения, — ответил вождь, и в этой фразе прозвучал едва уловимый намёк: «Не стоит торопиться».

— С вашего позволения, я хотела бы лично встретиться с ними и услышать их версию событий. Возможно, ваши люди всё не так поняли, и это жрица оборонялась, а не наоборот.

Вождь хмыкнул — коротко, сухо, будто отмахнулся от нелепой мысли.

— Шесть человек, трое из которых женщины, напали на десятерых вооружённых, обученных воинскому делу мужчин? — не сдержался он. — Это звучит как сказка для детей у костра.

— И всё же я настаиваю, — упрямо повторила Маолан, и её голос прозвучал твёрдо, как сталь, закалённая в ледяном ветре.

— Неужели прославленная дочь королевы Фринстана не верит моему слову? — в голосе вождя проскользнула горькая усмешка.

На губах принцессы появилась жёсткая, почти хищная усмешка.

— Если бы я безрассудно верила всем на слово, не стала бы «прославленной», — резко ответила она.

— И после этого вы ещё смеете упоминать дружеские отношения между нашими странами? — вспылил ближайший помощник вождя, голос его раскатился по залу, как первый удар грома перед бурей.

— Заявились к нам и смеете дерзить? — вторил ему второй советник, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

— Только, — с нажимом произнесла Маолан, выделяя каждое слово, словно вбивая их в тишину зала, — благодаря этим отношениям я хочу разобраться в ситуации. Я повторяю свою просьбу: позвольте встретиться с вашими гостями.

Спор вспыхнул с новой силой — голоса сливались в единый гул, в котором уже не было ни дипломатии, ни вежливости, только обида и взаимное недоверие. Но все крики и упрёки оборвались в одно мгновение, едва в зал вошла белая волчица, гордо вскинув голову, а следом за ней — хрупкая девушка, чья осанка была прямее любого клинка.

Люди Фринстана, включая саму принцессу Маолан, в едином порыве опустились на колени и склонили головы, будто сама степь приказала им преклониться. Вакхалийцы же просто застыли, потеряв дар речи от увиденного — будто реальность на миг треснула, явив нечто, что не укладывалось в привычные представления о мире.

«Да кто же она такая?» — мысленно вскричал Даржанхан, хотя внешне остался неподвижен, словно высеченный из камня.

— Поднимитесь. В ваших поклонах нет необходимости, — холодно произнесла Повелительница Баладжар, и этот холод не был жестокостью — он был спокойствием человека, которому давно надоело объяснять одно и то же.

— Мы обязаны склоняться перед избранной богини Арабы, — проговорила Маолан, будто повторяла заученную формулу, в которой уже не оставалось веры, но оставалась обязанность.

— Я не соглашалась принимать эту участь, — вновь напомнила Анна, и в её голосе прозвучала та самая усталость, которая приходит не от дороги, а от бесконечных попыток доказать, что ты — просто человек, а не символ.

Вся эта история с избранностью и туманными пророчествами давно надоела ей до глубины души. Анне казалось, что если ещё хоть одна душа назовёт её так, она действительно лишит храбреца головы — не из жестокости, а из простого желания вернуть себе право быть собой.

К счастью, принцесса услышала её — не как угрозу, а как правду. Маолан послушно поднялась, и вслед за ней встали её люди, будто разом сбросили с плеч тяжёлый груз, который носили по привычке.