— Я уже слышала, по какой причине случилась эта встреча. С позволения многоуважаемого вождя Даржанхана, я бы хотела пролить свет на произошедшую историю, — Анна обернулась к вождю и склонила голову в знак уважения — не показного, а искреннего, рождённого пониманием: она в его доме, и его слово здесь имеет вес.

Даржанхан удивился, хоть и виду не подал. С самого появления Анны в зале ему казалось, что о нём будто забыли — будто все взгляды, все силы притяжения в комнате сошлись на этой девушке. Её аура власти не кричала, не била в глаза, она просто была — как ветер, который не нужно замечать, чтобы чувствовать его силу. Даже Маолан, известная своим нравом и самолюбием, склонилась перед ней. Но при этом Анна не забыла, где находится: она помнила о правилах, о границах, о том, что уважение — это не слабость, а знак зрелости.

— Предоставляю вам слово, — наконец произнёс вождь, и в этих словах прозвучало не просто разрешение — в них было признание её права говорить.

Повелительница коротко поблагодарила его — без лишних фраз, без пафоса.

— Сегодня на рассвете я и мои люди подверглись нападению неизвестных. Впоследствии выяснилось, что это были люди из храма Арабы. Под руководством жрицы они хотели увезти меня в Фринстан против моей воли. Когда мои люди попытались им помешать, жрица отдала команду атаковать. Моим людям и мне удалось выжить и остаться невредимыми только благодаря помощи вакхалийцев.

Принцесса Маолан застыла, переваривая услышанное. Её люди, стоявшие позади, пристыженно опустили глаза в пол, будто хотели провалиться сквозь доски пола. А вот её брат, которого Анна успела заметить среди свиты, поджал губы и бросил короткий взгляд на сестру — в нём смешались упрёк и тихая горечь.

— А ведь Гулан предупреждал, — тихо, почти шёпотом, произнесла Маолан.

Анна скользнула взглядом по лицу юноши. Заметив это, принц резко опустил голову, пряча глаза — выработанный годами рефлекс: страх и благоговение перед женщинами, которые в Фринстане воспитывались в мужчинах с детства, как основа миропорядка.

— Он говорил, что Саилин просто так не отступит, но я не поверила. Именно он настоял на этой поездке. Хоть я и мало верила его словам, решила всё же проверить. Увидев трупы… — Маолан на мгновение запнулась, будто слова вдруг стали слишком тяжёлыми, чтобы их произносить. — Мне искренне жаль. От имени Фринстана приношу свои извинения, — она снова склонилась, на этот раз не по долгу, а по совести.

— Вы считаете, что одних извинений будет достаточно? — Повелительница слегка сощурила глаза, и в этом взгляде не было желания унизить — в нём была простая, жёсткая правда: последствия нельзя смыть словами.

Даже вождю Даржанхану в тот миг показалось, будто по залу скользнул ледяной сквозняк — он коснулся кожи, заставил невольно подтянуть плечи, словно степной ветер вдруг пробрался сквозь толстые стены. Что уж говорить о людях Фринстана: на них это недовольство обрушилось, как порыв метели, сбивающий с ног.

— Я понимаю, — нехотя, сквозь зубы, произнесла Маолан, и в её голосе прозвучало не столько раскаяние, сколько упрямое признание поражения. — Как мы можем загладить свою вину?

Анна чуть повела плечом — и этого едва заметного жеста хватило, чтобы Ферухе тут же вложила ей в ладонь письмо. Именно из‑за него Повелительница и задержалась: уже направляясь в зал совета, она вдруг остановилась, потом и вовсе вернулась в отведённые ей покои и попросила у Сейры письменные принадлежности. Теперь этот листок бумаги становился не просто посланием — он был холодным, твёрдым следом её воли.

— Передайте это своей королеве, — протянула Анна бумагу принцессе.

Глаза Маолан едва заметно расширились — всего на мгновение, но этого хватило. Это было неприятное, колкое напоминание: она не всесильна, не вправе решать всё сама, и сейчас её роль сводилась к тому, чтобы быть лишь вестницей. Принцесса сумела удержать лицо, скрыть вспыхнувшее раздражение, но её люди не обладали такой выдержкой. Для них Маолан была воплощением силы и благородства, самой высокой вершиной, до которой не дотянуться никому. А эта чужеземная Повелительница только что словно небрежно указала на её место — одним коротким жестом показала, что принцесса здесь не главная.

— Сделаю всё в лучшем виде, — склонилась Маолан в почтительном поклоне, и за её спиной послышалось тихое, едва уловимое шипение её приближённых.

Одного взгляда Анны оказалось достаточно, чтобы недовольные тут же прикусили языки. Её аура подавляла — не криком, не яростью, а спокойной, тяжёлой уверенностью, перед которой любая вспышка гнева казалась мелкой и нелепой.

— Тогда мы поспешим вернуться во Фринстан. Однако, — Маолан изогнула губы в улыбке, и улыбка эта вышла не тёплой, а острой, как лезвие, — чтобы избежать повторения инцидента, я оставлю своего брата для вашей охраны. Он мало уступает мне в силе и будет оберегать вас ценой собственной жизни. Идеальный страж.

— И идеальный шпион, — буркнула Ферухе, покосившись на молчаливого Тавера.

Слова прозвучали неожиданно резко — в духе скорее Нины, дерзкой и прямолинейной, чем всегда сдержанной, собранной Ферухе. В зале будто дрогнула сама тишина, удивлённая этой вспышкой.

— Ну, рядом с вами находится человек Хорты, и, насколько я знаю, это ни на что не повлияло, — принцесса не удержалась от ядовитой улыбки, и эта улыбка мгновенно изменила её облик: из собранной, рассудительной наследницы она на миг превратилась в девушку, которая не терпит, когда её ставят ниже.

Теперь Анна посмотрела на неё совсем иначе — внимательно, словно впервые увидела не титул и не маску дипломатии, а саму Маолан. Значит, вот каков её настоящий нрав: спокойная, дальновидная, умная — пока не заденут. А стоит чуть не угодить ей — сразу показывает зубы.

Этот тонкий, но отчётливый намёк на то, что принцессе многое известно, Повелительница оценила по достоинству. До сих пор никто не осмеливался вслух напоминать, что Тавер не из Аркахаллы, не из её круга. Значит, Маолан не теряла времени даром: наводила справки, собирала крупицы сведений, складывая их в картину, которую считала важной.

— Ваше высочество, сколько вам лет? — неожиданно спросила Анна.

Маолан нахмурилась, не понимая, какое отношение возраст имеет к их разговору, почему среди всех возможных вопросов Повелительница выбрала именно этот.

— Светлейшая, я не понимаю, зачем вам знать мой возраст, но всё же отвечу: мне девятнадцать, — произнесла принцесса, стараясь сохранить ровный тон.

— Вот как, — тихо пробормотала Анна.

Она опустила руку на голову Луны и принялась гладить волчицу — простое, почти домашнее движение, которое её люди давно приметили: оно успокаивало Анну, возвращало ей ту самую холодную ясность, что делала её непобедимой. Луна же просто наслаждалась лаской — её довольная, расслабленная морда, казалось, излучала блаженство, отчего вакхалийцы, стоявшие неподалёку, невольно вздрагивали, будто перед ними было не проявление привязанности, а нечто пугающее и чуждое.

— Прошу прощения, но мне всё же интересно: зачем вам знать мой возраст? — не выдержала Маолан.

Губы Анны тронула лёгкая улыбка, но в глазах по-прежнему стоял лёд — спокойный, непроницаемый, от которого у принцессы вдруг стало не по себе.

— Потому что только вашей юностью я могу оправдать вашу глупость.

— Простите… глупость? — голос Маолан дрогнул, будто она не расслышала или не поверила своим ушам.

— А как ещё назвать ваши угрозы в мою сторону? Почему столько людей так и норовят указать мне моё место, пытаются давить, шантажировать, угрожать? Неужели примера с вашей жрицей недостаточно? Поэтому, ваше высочество, примите от меня небольшой совет: не нужно пытаться следить за мной, узнавать что‑либо обо мне и моих людях, навязывать мне своё мнение или, что ещё хуже, угрожать. Я не люблю, когда кто‑то вмешивается в мою жизнь. Это… заставляет меня нервничать.

Едва последние слова сорвались с её губ, Луна склонила голову и глухо зарычала — звук прокатился по залу, низкий, вибрирующий, как отдалённый раскат грома. За спиной Повелительницы бесшумно появились Чоксо и Тавер. Оба телохранителя недвусмысленно положили руки на оружие — жёсткий, молчаливый сигнал: граница проведена, и переступать её не стоит.