— Если это табунщики, то мне куда интереснее, как выглядят их солдаты, — пробурчал Тавер, и в его тоне сквозила не просто ирония, а старая, въевшаяся насторожённость.

Перед глазами Анны вдруг замелькали обрывки прошлого — резкие, как удары: лица вакхалийских воинов в бою, блеск стали, крики, сливающиеся с рёвом ветра. Она видела их солдат и знала, на что они способны. От этих воспоминаний руки её едва заметно задрожали. Почувствовав это, Ферухе тут же обняла её крепче — не для того, чтобы удержать, а чтобы передать своё тепло, свою упрямую уверенность: «Я здесь. Мы вместе».

Чоксо тем временем убрал оружие, сложил его с той бережной точностью, с какой убирают самое дорогое, и подошёл к Анне.

— Я помогу сесть на лошадь, — просто сказал он.

Ферухе молча кивнула и чуть отстранилась, уступая место тому, кто знал каждый шаг этого пути. Пока она вместе с Ниной и Сайсом быстро, но без суеты собирали вещи под пристальными, немигающими взглядами вакхалийцев, Чоксо повёл Анну к лошадям. К счастью, суматоха не спугнула их: животные стояли там же, спокойные, привычные к запаху битвы и к тому странному, напряжённому молчанию, что повисло над степью.

Чоксо помог Анне сесть верхом — легко, уверенно, будто делал это тысячу раз, и не было в этом жесте ни спешки, ни показной силы, только надёжность, которую не нужно доказывать словами.

— Всё в порядке? — тихо спросила Анна, задержав руку на его плече, будто хотела убедиться, что он здесь, живой, настоящий.

Мужчина мягко улыбнулся — и в этой улыбке было столько тихой благодарности, что она обожгла сердце. Этот вопрос должен был задавать он, а не она. Это за её душой гнались убийцы и фанатики, это она рисковала своей жизнью и жизнью своего ребёнка. А она всё равно волновалась о нём — так, как волнуются о тех, кто стал опорой, о тех, без кого мир теряет равновесие.

— Раз Белая женщина жива — Чоксо хорошо, — ответил он, вновь переходя на ломаный иррильский, нарочно возвращаясь к тем простым словам, которые когда‑то сблизили их. Он давно научился говорить без акцента, но сейчас будто нарочно позволял старым интонациям проступить сквозь гладкую речь — чтобы напомнить ей о том времени, когда они были просто двумя путниками, а не императрицей и её телохранителем.

Анна не смогла сдержать ответной улыбки — лёгкой, едва заметной, но такой тёплой, что она прогнала остатки холода. Пока они говорили, остальные закончили с вещами и тоже разошлись к своим лошадям. Рядом с лошадью Анны привычно пристроилась Луна: их животные давно привыкли к волчице, доверяли её спокойствию и силе. А вот лошади вакхалийцев заметно нервничали — они прядали ушами, косили глазами, переступали с ноги на ногу, будто чуяли в Луне что‑то древнее и неукротимое.

Один из вакхалийцев что‑то резко бросил о волчице — в его голосе слышалось раздражение и страх. Чоксо спокойно ответил, что это зверь его госпожи и без него они никуда не пойдут. Молодой всадник, чья лошадь нервничала сильнее прочих, попытался было возразить, но был резко остановлен седовласым — одним коротким, властным словом, которое прозвучало как удар хлыста. И тогда они все вместе тронулись в путь.

До конечной цели добрались не все. Примерно половина табунщиков отделилась от отряда и свернула в сторону — по словам Чоксо, они возвращались к своему табуну, к привычному, вечному круговороту степи. По дороге Анна снова и снова прокручивала в голове всё, что произошло: внезапное появление жрицы, стремительный бой, а потом — эти всадники, возникшие будто из самой степи. Всё складывалось слишком гладко, слишком вовремя. И от этой гладкости на душе становилось неспокойно: Анна никак не могла отделаться от мысли, что чья‑то воля вела эту игру, а они лишь бежали по начертанным для них дорожкам.

Асохи показался на горизонте ещё издалека — тёмный силуэт на фоне пламенеющего неба, будто сама степь вытолкнула из себя этот город, чтобы он стоял здесь, вечный и неподвижный. Анна почему‑то представляла его похожим на город варгалов — таким же угрюмым, сколоченным из тяжёлых брёвен, пропитанным запахом дыма и железа. Но Вакхалия строила иначе: здесь камень и дерево сплетались в причудливом союзе, и город, вопреки ожиданиям, выглядел по‑своему красивым — строгим, гордым, будто знал себе цену.

При входе в Асохи их встретили центральные ворота, украшенные внушительными статуями вставших на дыбы лошадей. Скульптуры были исполнены с таким мастерством, что казалось — ещё мгновение, и каменные звери сорвутся с постаментов и помчатся по бескрайней степи, унося за собой ветер и пыль. Подойдя ближе, Анна заметила, что статуи — не просто украшение: внутри них прятались сторожевые башни. Повелительница насчитала по меньшей мере четверых дежурных — они стояли неподвижно, как продолжение камня, и внимательно следили за приближением отряда. Заметив седовласого, один из них подал знак вниз, и тяжёлые ворота медленно распахнулись, впуская гостей.

Сам город оказался на удивление чистым и светлым. По улицам размеренно шли люди, не спеша, без суеты, будто каждый шаг был продуман и важен. Дети бегали и смеялись, их голоса звенели в воздухе, как маленькие серебряные колокольчики, и от этого смеха у Анны сжималось сердце. Разумом она понимала: эти люди ни в чём не виноваты, они не поднимали мечей на её род, не проливали кровь в том проклятом набеге. Но память была безжалостна: перед глазами вспыхивали картины разорённого родового замка — трупы, лежащие прямо на земле, застывшие лица мужчин, женщин, детей, будто кто‑то вырезал из жизни целый кусок и оставил после себя только тишину и пепел.

Седовласый привёл их к большому одноэтажному дому, простому, но внушительному — такому, какой и должен быть дом вождя. У входа стояли вооружённые стражи, неподвижные и внимательные, словно высеченные из того же камня, что и статуи у ворот. Сопровождающий спешился и коротко переговорил со стражником; тот ответил, затем обратился к Чоксо.

— Вождь сейчас в конюшнях, — пояснил Чоксо для всех. — Нас проводят туда, где мы сможем подождать.

Но не успели они спешиться, как воздух дрогнул от топота копыт. Из‑за угла соседнего дома вырвалась группа всадников, и сердце Анны сжалось так сильно, что на мгновение ей показалось — она больше не сможет вдохнуть. Во главе отряда ехал мужчина, и при виде его старые кошмары ожили, встали перед глазами, холодные и беспощадные. Анна с силой сжала руку Сайса, будто пыталась удержаться на краю пропасти.

— Что? Плохо? — тут же встревожился лекарь, вглядываясь в её лицо.

— Это вождь Даржанхан. Старший брат Аджерхана, — тихо, почти шёпотом, пояснил Чоксо, будто понимал, какой вихрь бушует сейчас в её душе.

Брат… Анна вгляделась в лицо вождя. Да, сходство было поразительным — те же резкие черты, тот же хищный изгиб бровей, будто высеченный в камне. Но это был другой человек: в глазах Даржанхана не было той холодной жестокости, что застыла в взгляде Аджерхана, а в движениях чувствовалась иная тяжесть — не злобы, а ответственности.

Скользнув по Анне быстрым, оценивающим взглядом, вождь тут же переключил всё внимание на Чоксо. И вот тут его эмоции стали читаемы, как открытая книга: изумление, неверие, внезапная радость, смешанная с обидой.

— Неужели мои глаза меня обманывают? — проговорил он, будто боялся, что стоит произнести слово громче — и видение исчезнет.

— Поверь, вождь, это действительно правда, — спокойно ответил седовласый.

Даржанхан спешился, передал поводья одному из подошедших стражей, бросил пару коротких фраз своим сопровождающим и пошёл к дому, жестом поманив гостей за собой.

В доме их привели в зал, который Анна сразу определила как тронный. Он мало чем отличался от тех, что она видела прежде в других землях, — те же низкие балки, те же резные столбы, поддерживающие крышу. Единственное, что выделялось, — большая железная чаша в центре, предназначенная для костра, и отверстие в потолке над ней, чтобы дым уходил в небо, не отравляя воздух.

— Сейра знает о твоём возвращении? — внезапно спросил вождь, глядя прямо на Чоксо.