— Что это? — нервно выкрикнул один из людей жрицы, и в его голосе уже не было уверенности — только нарастающая тревога.

— Это… лошади?

— Всадники! Вакхалийцы! — закричал самый зоркий из них, и теперь уже все, даже жрица, повернулись туда, где горизонт дрожал от приближающейся бури.

Анна тоже увидела их — мчавшихся во весь опор всадников, слившихся с лошадьми в единое стремительное целое. Теперь стало ясно: гул, который они слышали, был топотом копыт, сотрясавших степь, будто сама земля отзывалась на их бег.

— Скорее, уходим! — вскрикнула жрица, и в её голосе впервые проскользнула настоящая паника.

Мужчина, державший Анну, ещё сильнее сжал её руку, рванул к себе, собираясь утащить за собой в бегство.

— Шеве… — он не успел договорить, не успел даже осознать, что происходит: в его шею вонзилась стрела — чётко, безжалостно, с той самой смертоносной точностью, которой славились лучники Вакхалии.

Он замер, широко распахнув глаза, будто не мог поверить, что это случилось именно с ним, что жизнь оборвалась так внезапно, так буднично. Из груди вырвался хриплый кашель, смешанный с кровью, и алые брызги упали на лицо Анны. Она наконец освободилась — вырвалась из мёртвой хватки, отшатнулась, чувствуя, как по коже стекают тёплые капли.

Этот человек стал первым, кто пал под стрелами. А потом на отряд жрицы обрушился целый град — стремительный, беспощадный, летящий с такой скоростью, что казалось, будто небо само извергает смерть. Анна успела лишь крепче обхватить живот, прикрыть глаза, защищая самое дорогое. В голове билась одна‑единственная мысль, острая, как лезвие: «Мой малыш».

Рядом снова раздался хрип — короткий, страшный звук, обрывающий чью‑то жизнь. Анна распахнула глаза. Всадники приближались, и теперь было видно: они не стреляли наугад. Их стрелы находили только людей жрицы — каждая попадала точно в цель, будто у лучников было не зрение, а какое‑то звериное чутьё. Они оправдывали свою славу — лучших стрелков на всём материке.

Саилин рванулась прочь, будто надеялась ускользнуть от судьбы, но степь не прощает тех, кто бежит от своей тени. Стрела настигла её — вонзилась в спину, и женщина, вскрикнув, рухнула на землю, словно сломанная кукла, лишённая нитей. Анна не могла оторвать взгляда от этой картины: стрела вздрагивала с каждым судорожным вдохом жрицы, а воздух со свистом вырывался из её груди, будто сама жизнь утекала сквозь эту стальную иглу.

— Ты и вправду… избранница богини… Наиран… я… убедилась… — донёсся до Анны едва слышный шёпот, горький и тяжёлый, как последний камень на весах судьбы. А потом Саилин замерла, и степь приняла её тишину.

Чьи‑то руки вдруг схватили Анну за плечи, крепко прижали к себе — и она будто очнулась от дурного наваждения, вырвалась из оцепенения. Оторвав взгляд от бездвижного тела жрицы, Анна огляделась. В отличие от отряда Саилин, её люди остались целы. Они окружили Повелительницу плотным кольцом, нервно поглядывая в сторону приближавшихся вакхалийцев. А саму Анну крепко прижимала к себе Ферухе — подруга дрожала всем телом, но в её хватке чувствовалась упрямая, стальная решимость. Казалось, она готова была в любой миг заслонить Анну собой, стать живой стеной между ней и любой бедой.

Первой их достигла Луна. Волчица, ловко обогнув Тавера и Чоксо, подбежала к Анне и прижалась огромным лбом к её животу — так осторожно, будто боялась навредить, и в то же время так уверенно, словно хотела передать ей всю свою дикую силу.

Семеро вакхалийских всадников окружили их кольцом. Лошади храпели, нервно переступали ногами, взбивая копытами сухую степную пыль. Всадники тихо переговаривались на своём языке, взгляды их скользили по людям Анны, по Луне, задерживаясь на каждом лице, на каждом движении.

Чоксо когда‑то учил Анну этому языку, но сейчас от волнения слова сливались в неразборчивый гул, и она почти ничего не понимала. Ясно было лишь одно: вакхалийцы пытались понять, кто эти чужаки и почему на них напали другие. Их явно интересовала и Луна. Волчица будто почувствовала, что речь идёт о ней: она обернулась к незнакомцам и тихо, предупреждающе зарычала — низко, угрожающе, так, что даже степной ветер будто притих. Одна из лошадей испуганно всхрапнула и встала на дыбы. Всадник резко прикрикнул на неё, потянул поводья, стараясь унять панику.

— Может, поговоришь с земляками? Скажешь, что мы неплохие ребята? — тихо, сквозь зубы, прошипел Тавер, обращаясь к Чоксо, пока внимание всадников было отвлечено взбесившейся лошадью.

Анна бросила взгляд на своего телохранителя — и только теперь заметила, что он стоит, низко опустив голову, будто прячет лицо от чужих взглядов. Стыдится? Или не хочет, чтобы его узнали?

— Чоксо? — вдруг раздался низкий, хрипловатый голос, тяжёлый, как старый меч.

Даже не зная языка, все сразу поняли, к кому обращены эти слова. Анна перевела взгляд на говорившего — на сурового мужчину с седыми волосами, заплетёнными во множество тонких косичек. Его лицо было изборождено шрамами и годами, а в глазах читалась смесь недоверия и надежды.

— Чоксо, та рэгис? — снова произнёс он, и в этом вопросе звучала вся тяжесть ожидания, будто от ответа зависело нечто большее, чем просто узнавание.

Анна поняла: он не мог поверить, что перед ним действительно Чоксо. Остальные всадники удивлённо переглядывались, их лица оставались настороженными, не такими открытыми, как у седовласого.

Тот спешился и медленно приблизился к Чоксо, который всё ещё не поднимал головы. Тавер крепче перехватил оружие, мышцы его напряглись — он был готов броситься вперёд при малейшем намёке на угрозу. Седовласый протянул руку к Чоксо. Тавер рванулся было вперёд, но Анна резко, твёрдо удержала его:

— Стой, — просто сказала она, и в этом одном слове прозвучала вся её власть и уверенность.

Седовласый что‑то тихо проговорил — слова были мягкими, почти нежными, совсем не похожими на его суровый облик, — и крепко обнял Чоксо. Вся группа Анны замерла, застыла в изумлении, наблюдая за этой встречей, в которой было столько невысказанного. Вакхалийцы тихо переговаривались между собой, и, в отличие от седовласого, они явно не разделяли его радости — их взгляды оставались насторожёнными, оценивающими.

— Кто это? — первой нарушила тишину Ферухе, голос её дрожал от напряжения и любопытства.

— Кажется, это дядя нашего Чоксо, — тихо ответила Анна, собирая воедино обрывки фраз, которые успела уловить.

— Дядя? — Нина вскинула брови, и в её взгляде мелькнуло удивление, смешанное с облегчением — будто этот факт вдруг сделал весь хаос чуть более понятным.

Тем временем Чоксо мягко отстранился от седовласого, низко поклонился и произнёс несколько слов — тихих, почти шёпотом, так что до Анны долетел лишь отзвук, не смысл. Седовласый ответил, и в его голосе прозвучала та особая весомость, какую обретают слова, сказанные перед лицом давних обид и старых долгов. Соплеменники его явно не разделяли этого тона: их лица потемнели, брови сошлись суровыми дугами, а взгляды, обращённые на Чоксо и его спутников, стали тяжёлыми, как камни на дне реки.

Тогда заговорил сам телохранитель Повелительницы — ровно, без лишней горячности, но так, что каждое слово ложилось точно в цель. В потоке незнакомой речи промелькнуло имя Анны, и все вакхалийцы разом повернулись к девушкам, будто пытались выхватить из их лиц ту самую правду, что скрывалась за одним этим именем. Они всматривались, сопоставляли, гадали, кто из них — та самая Анна, избранная, повелительница, причина всей этой бури.

Седовласый нахмурил брови, дослушал Чоксо до конца, потом медленно кивнул — не с радостью, а с тем сдержанным принятием, когда выбора не остаётся, но сердце всё ещё противится. Коротко бросив несколько фраз, он развернулся и пошёл обратно к своей лошади — шаги его были твёрдыми, будто он вбивал их в землю, закрепляя принятое решение.

— Это табунщики, — пояснил Чоксо, обращаясь ко всем сразу, будто этим одним словом снимал часть тревоги. — Они проводят нас к вождю.