Анна слушала его привычный бубнёж вполуха. После горячей воды её разморило ещё сильнее, и теперь она балансировала на грани сна и бодрствования, делая глоток за глотком лишь потому, что знала: это действительно полезно.

Луна, которая до этого момента лежала на полу под окном, поднялась и лёгкой трусцой подошла к кровати. Лизнув Анне руку — коротко, по-собачьи искренне, — волчица запрыгнула на постель и растянулась во всю свою немаленькую длину, заняв едва ли не половину пространства.

— Это ещё что такое?! — Ферухе хлопнула в ладоши, и звук прозвучал в тишине комнаты неожиданно громко. — Луна, ты чего удумала? А ну брысь!

Волчица в ответ лишь заворчала на девушку — низко, лениво, будто сама мысль о том, чтобы встать, казалась ей нелепой. Затем она отвернулась, демонстрируя полное пренебрежение к приказу. Ферухе застыла, задохнувшись от такой наглости, и только беспомощно всплеснула руками.

Зато у Анны, несмотря на усталость и навалившийся сон, вдруг поднялось настроение. Она едва заметно улыбнулась, глядя на упрямицу-волчицу, и на мгновение весь груз государственных дел, интриг и грядущих битв стал чуть легче — просто потому, что рядом были свои, а значит, можно было позволить себе хоть немного просто быть.

Тихий стук в дверь прозвучал в напряжённой тишине, словно осторожный предвестник беды. Ферухе, всё ещё кипя от возмущения из‑за наглости Луны, метнулась к двери — её движения были резкими, почти сердитыми, будто она хотела одним взглядом прогнать любого, кто осмелился потревожить госпожу в такой час.

На пороге стояла Шаиса. Пройти дальше ей не позволял Чоксо, застывший у входа неподвижной, непробиваемой стеной. В его позе не было угрозы — пока не было, — но сама его собранность говорила яснее любых слов: никто не пройдёт без дозволения.

— Прошу прощения, — поклонилась Шаиса, и в этом поклоне сквозила не столько вежливость, сколько отчаянное желание оправдаться, сгладить неловкость. — Но госпожа Ирида прислала меня к вам. К светлейшей госпоже прибыли посетители.

— Какие посетители в столь поздний час?! — рявкнул Сайс, и его голос, обычно ровный и спокойный, сейчас звенел от раздражения. — Вы с ума сошли? Госпожа ложится отдыхать!

Ферухе, полностью согласная с лекарем, буравила служанку тяжёлым взглядом. Разница в возрасте между ними была немалой, но сейчас Ферухе казалась не просто старше — она казалась воплощением самой строгости, неприступной и беспощадной. Под этим взглядом бедная Шаиса буквально съёжилась: плечи её опустились, а пальцы мелко задрожали, будто от внезапного холода.

— Госпожа Ирида ответила им так же, — сглотнув, пояснила служанка, и голос её дрогнул, — но они настаивают на встрече.

— Кто они? — спросил Сайс, уже не крича, но так, что от этой сдержанной твёрдости становилось ещё страшнее.

— Они не представились. Но одна из них точно женщина.

— Да хоть сам святой Пенсан! — отрезал Сайс, и в его интонации не осталось ни капли сомнений. — Госпожа отдыхает. Точка.

За спиной Шаисы вдруг поднялся шум: послышался возмущённый голос Ириды, торопливый топот, звон чего‑то упавшего — и вскоре из коридора показалась сама причина переполоха. Поздние посетители не стали дожидаться дозволения. Они решили явиться лично.

Стеран и Ирида пытались их остановить. Но, судя по алой капле, стекавшей из носа Стерана, попытка не увенчалась успехом. Две фигуры, закутанные в тяжёлые плащи, целеустремлённо шагали по коридору, будто ничто в мире не могло их задержать. Их шаги звучали твёрдо, уверенно, как шаги людей, привыкших, что перед ними расступаются.

Они почти добрались до заветной двери, но тут путь им преградили Чоксо и подоспевший на шум Тавер. Оба телохранителя Повелительницы встали стеной, выставив перед собой оружие — не для удара, но чтобы дать понять: ещё шаг — и цена этого шага будет высока.

Шаиса, перепугавшись до дрожи, отскочила в сторону, прижимая руки к груди, словно пыталась удержать собственное сердце, готовое выскочить из груди. Ферухе метнулась обратно в комнату, к Анне. Сайс, всё ещё стоявший у кровати, молниеносно выхватил откуда‑то небольшой кинжал — лёгкий, изящный, но смертельно опасный в умелых руках.

Даже Луна, до этого мирно дремавшая, мгновенно отреагировала на сгустившееся напряжение. Вскочив на ноги, она одним плавным движением полностью закрыла собой Анну. Волчица опустила голову, обнажив клыки, и из её груди вырвалось низкое, вибрирующее рычание — такое, от которого у любого здравомыслящего человека волосы встали бы дыбом.

— Кто вы и что вам нужно? — жёстко спросил Сайс, и в его голосе не осталось и следа от прежнего раздражения — только холодная готовность действовать.

Незнакомцы синхронно откинули капюшоны. Луна по-прежнему закрывала Анне обзор, поэтому первым прозвучал изумлённый, почти испуганный возглас Ферухе.

— Дочери Арабы, — произнёс Чоксо на вакхалийском, и в этом коротком, отрывистом утверждении прозвучало нечто большее, чем просто констатация факта. В нём слышалось уважение, смешанное с насторожённостью.

Анна знала, что значит это название. Дочерями Арабы называли женщин, принадлежавших к особой касте в Фринстане — единственном королевстве на всём материке, где царил матриархат. Араба — богиня‑воительница, которой поклонялись в тех землях. И всех женщин, решивших связать свою судьбу с политикой и ратным делом, именовали именно так. Чтобы заслужить это звание, девушки должны были пройти суровое обучение, посвящение и испытание, которое ломало слабых и закаляло сильных.

Мужчины во Фринстане не были бесправными: они могли учиться, работать, занимать высокие посты. Но ни один из них никогда не становился главой рода и уж тем более не восходил на трон. Даже в совет королевы мужчин начали допускать лишь при предыдущей правительнице, да и то в строго ограниченном числе, а требования к ним выдвигались настолько высокие, что соответствовать им удавалось единицам.

— Ты прав, сын Степи, — раздался приятный, чуть хрипловатый голос, тоже на вакхалийском. В нём не было вызова, но и покорности не было тоже — только спокойная уверенность женщины, привыкшей, что её слова имеют вес.

Анна осторожно выглянула из‑за широкой спины Луны. В полумраке комнаты две женщины казались почти тенями — стройными, собранными, будто высеченными из тёмного камня. Единственным ярким штрихом в их облике были бусинки, вплетённые в косы, — тонкие, едва заметные, но безошибочно узнаваемые: символ дочерей Арабы. Неудивительно, что Чоксо сразу опознал в них жительниц Фринстана: Вакхалия граничила с тем королевством, и язык, и знаки отличия там знали даже простые воины.

— Мы не причиним вреда твоей хозяйке, — вновь заговорила одна из женщин, и голос её звучал ровно, без вызова, но и без подобострастия — так говорят те, кто привык, что их слушают. — Мы лишь хотим поговорить.

Анна скользнула по ним внимательным взглядом, и вдруг в памяти щёлкнуло, сложившись в чёткую картинку.

— Это вы вчера были вместе с царём, — проговорила она, выходя из своего укрытия. Её голос прозвучал спокойно, но в нём уже звенела насторожённость, как натянутая струна.

— Верно, — подтвердила женщина, чуть наклонив голову.

— Вас прислал царь Аналисий? — спросила Анна, не сводя с неё глаз.

— Не совсем. Нам нужно было кое‑что проверить, — ответила та, и в этой фразе прозвучало нечто большее, чем простая уклончивость.

В следующее мгновение всё взорвалось движением. Одним резким, отточенным до совершенства движением женщина отправила Тавера, преграждавшего ей путь, на пол — так легко, будто он был не грозным телохранителем, а соломенной куклой. Она рванулась к Анне, ловко увернулась от прыжка Луны, оттолкнула Сайса и, прежде чем кто‑либо успел осознать, что происходит, схватила Повелительницу за руку, резким движением задирая рукав халата.

— Метка богини, — выдохнула она, и в этом шёпоте прозвучало благоговение, смешанное с потрясением.

Чоксо среагировал мгновенно: он отбил удар второй женщины, прижал её к стене, приставив нож к горлу и скрутив ей руки так, что она не могла даже шевельнуться.