Когда Анна вошла, перед ней предстал уже не тот разъярённый властитель, что вчера бросал ей дерзкие предложения и язвительные упрёки. Теперь это был человек, сломленный собственным прозрением. Под глазами залегли глубокие чёрные тени, на щеках и подбородке темнела густая щетина, придавая лицу усталую, почти дикую резкость. Рукава рубашки были закатаны до локтей, верхние пуговицы расстегнуты, обнажая загорелую кожу и тёмные волоски — будто ему стало душно от собственной власти. Волосы на голове стояли в беспорядке: видно, в порыве отчаяния он снова и снова запускал в них пальцы, словно пытался выдрать из себя эту невыносимую правду.

Картина была до боли ясна. По всем правилам этикета царь не имел права представать перед другим правителем в таком виде — растрёпанным, измученным, почти сломленным. Но Анна не обратила на это ни капли внимания. Она видела не небрежность, а отчаяние — то самое, что приходит, когда человек наконец сталкивается лицом к лицу со своими ошибками и не может больше прятаться за титулами и церемониями.

— Он продал её в уплату карточного долга, — упавшим голосом произнёс царь, не отрывая взгляда от потрескивающего огня в камине. Пламя бросало неровные блики на его лицо, подчёркивая каждую морщинку усталости, каждую тень раскаяния.

Анна не стала уточнять, о ком речь: и так всё было ясно. Аналисий говорил о своей сестре. Да, именно она подсказала ему, что беременная сестра оказалась во власти людей Астарина, но даже Анна не знала всех отвратительных подробностей. Выходит, собственный муж предал её — отдал в лапы Григориана Лиффинстена всего лишь за карточный долг. Какая мерзкая, унизительная правда. Ситуация оказалась ещё более скверной, чем она предполагала, и от этого внутри поднималась холодная, тяжёлая ярость.

— Я проверил ваши слова о землях приграничья, — продолжил он всё так же, не поворачивая головы, будто боялся, что если посмотрит на неё, то не сможет больше говорить. — Это тоже оказалось правдой. Копнув немного глубже, я обнаружил, что почти вся верхушка власти прогнила насквозь.

С этими словами он подтолкнул к Анне стопку бумаг. Несколько листов выскользнули и упали на пол, приземлившись прямо у её ног.

— Почти каждый, кто состоял в совете, набивал карманы, обкрадывая народ Эрадаса. Продажа земель — ещё не самое худшее. И почти везде так или иначе к этому приложил руку Астарин. Вы были правы. Я никчёмный царь, не видящий дальше собственного носа.

Аналисий уронил голову на руки, и в этом жесте не было ни театральности, ни позы — только изнеможение человека, чей мир только что рухнул, рассыпавшись на острые, болезненные осколки.

Анна понимала его и в то же время где-то в глубине души осуждала. Но кто она такая, чтобы судить по-настоящему? Разве она сама не совершала ошибок? Разве на её руках не было крови, пролитой ради высшей цели? Сейчас не время для упрёков. Сейчас всё, что она могла сделать, — помочь тому, кто раскаялся и готов измениться ради блага своего народа.

Наклонившись, Анна подняла упавшие на пол бумаги. Это были отчёты допросов — сухие, безжалостные строки, в которых прятались грязные тайны и трусливые признания. Царю повезло, что он начал действовать быстро и неожиданно. Если бы он засомневался или потянул время, эти крысы успели бы спрятаться в свои норы, предварительно уничтожив все доказательства. И тогда они продолжали бы улыбаться ему в лицо, продолжая свои грязные делишки, пока Эрадас медленно истекал бы кровью.

Повелительница аккуратно положила документы на стол, выровняв края стопки лёгким, почти машинальным движением.

— Что вы хотите от меня? — спросила она прямо, без предисловий и церемониальных расшаркиваний. Её голос прозвучал спокойно, но в нём чувствовалась сталь — та самая, что не даёт дрогнуть в самый тяжёлый момент.

Царь Аналисий наконец поднял голову. Его взгляд, ещё недавно потухший, теперь горел упрямой решимостью, будто внутри него разгорался новый огонь — огонь возмездия.

— Помогите мне поставить Астарин на место и вернуть сестру, — произнёс он твёрдо, и каждое слово звучало как клятва. — Я хочу, чтобы Григориан Лиффинстен ответил за всё.

Его руки сжались в кулаки, и в этом движении не было прежней надменности — только холодная, собранная ярость человека, который наконец увидел врага и готов был идти до конца.

***

— Значит, царь всё же на нашей стороне, — тихо подытожила Нина, и в её голосе прозвучало не торжество, а скорее облегчение — будто с плеч свалился тяжёлый, давящий груз, о котором все боялись говорить вслух.

Малый совет Повелительницы собрался в выделенной ей комнате в доме Ириды. Узкое пространство было наполнено приглушённым светом масляных ламп, отбрасывавших дрожащие тени на стены. Анна вкратце пересказала свой разговор с царём. Несмотря на то, что время давно перевалило за полночь, никто из собравшихся и не думал ложиться спать: они терпеливо ждали свою госпожу, будто сама их собранность могла удержать ночь на расстоянии.

Сама Анна чувствовала, как усталость наливает тело свинцовой тяжестью. Глаза слипались, веки становились непомерно тяжёлыми, а мысли — чуть более медленными. Скорее всего, виной всему была беременность. Раньше она могла работать часами напролёт, довольствуясь парой часов сна, и оставаться собранной, острой, как обнажённый клинок. Теперь же даже простой рассказ вытягивал из неё последние силы.

— Утром мы обсудим детали нашего соглашения, — продолжила Анна, стараясь говорить чётко, чтобы голос не выдал её изнеможения. — Потребуется время, чтобы Аналисий разобрался с внутренними проблемами. Поэтому он не сможет вступить в нашу игру сразу. Хоть царь и действовал быстро, шума из-за этого вышло немало. Известие о том, что он подчищает свой совет, дойдёт до Григориана очень скоро. Король Астарина не дурак. Он поймёт, что рано или поздно Аналисий узнает о его грязных делах и потребует ответа. Тогда Григориан начнёт волноваться. Ему придётся не только отражать удары Аркахаллы, но и готовиться к неприятностям со стороны Эрадаса.

— Я «случайно» услышал, как Ваний разговаривал со своим человеком, — вставил Тавер, и в его голосе сквозила привычная, почти ленивая усмешка, за которой пряталась стальная собранность опытного разведчика. — С каждым новым допросом всплывает всё больше имён причастных к этому делу. Тайная канцелярия не справляется — они не в силах охватить весь масштаб. Многие виновные всё ещё на свободе и пытаются ускользнуть от правосудия.

— Да, к сожалению, в Эрадасе почти вся верхушка власти оказалась прогнившей, — повторила Анна слова Аналисия, и в этих словах звучала не только горечь, но и холодная ясность человека, привыкшего смотреть правде в глаза, какой бы уродливой она ни была. — Большая часть аристократии не воспринимала молодого царя как своего лидера. Они подсовывали ему красивые сказки, а сами творили беззаконие. Но и не доверять им у Аналисия не было причин: ведь они служили его отцу верой и правдой.

— Я ещё раз убеждаюсь, что Аркахалле невероятно сильно повезло с Повелительницей, — сказала Нина, и в её взгляде читалось не просто восхищение, а глубокая, почти родственная преданность.

Анна лишь покачала головой, отмахиваясь от похвалы, как от назойливой мухи. Ещё один приступ зевоты она уже не смогла сдержать — он вырвался наружу, обнажая всю её человеческую хрупкость, скрытую за титулами и властью.

Видя это, Сайс решительно поднялся и одним коротким, властным жестом разогнал всех по комнатам. Анну вместе с Ферухе он отправил в ванную, а сам принялся готовить укрепляющий отвар — его движения были точными, выверенными, будто он лечил не тело, а саму усталость.

Как только Повелительница вышла из ванной, лекарь тут же усадил её на кровать и вложил в руки горячую чашку. Пар поднимался тонкими струйками, наполняя комнату терпким травяным запахом.

— Ты слишком много работаешь, — начал отчитывать её Сайс, и в его упрёках не было злости — только упрямая забота человека, который слишком хорошо знал, сколько сил может стоить одна-единственная ошибка. — Нужно поберечься. Первые три месяца беременности — самые опасные.