— Не стоит горячиться, — перебила его Анна, и голос её прозвучал мягко, но так, что спорить было бесполезно. — Девушка здесь совершенно ни при чём. Она лишь предоставила нам ночлег.

Царь снова повернулся к Анне, и в его глазах читалась борьба: между гордостью, яростью и тем самым страхом, что шевельнулся где-то глубоко внутри, стоило ей произнести имя его сестры.

— Мы сделаем так, как вы велели, — спокойно сказала Повелительница, и это спокойствие, эта непоколебимая уверенность только сильнее распаляли его гнев. — Но примите и мой совет: проверьте мои слова. И если вам понадобится моя помощь — просто скажите.

— Мне не нужна будет ничья помощь, — процедил царь, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он выдавливал их сквозь стиснутые зубы. — Ведь все ваши слова — всего лишь наглая ложь. Покиньте столицу до заката.

На это Анна лишь чуть пожала плечами — лёгкий, почти небрежный жест, который взбесил царя ещё сильнее. Её невозмутимость казалась ему вызовом, насмешкой над его властью.

Анна с лёгкой улыбкой подняла руку и жестом указала на дверь — не униженно, не покорно, а так, словно сама даровала им право уйти. Рукав её платья чуть съехал, обнажив тонкую кожу предплечья, и на миг этот хрупкий, почти уязвимый изгиб руки странно контрастировал с той стальной волей, что исходила от неё.

Царь резко развернулся и направился к выходу, и его люди поспешили следом, будто боялись остаться наедине с этой женщиной, чьи слова били точнее любого клинка. Но двое из свиты задержались. Из-под глубоких капюшонов было не разглядеть лиц, но Анна кожей чувствовала их взгляды — тяжёлые, цепкие, будто они пытались выхватить из воздуха какую-то ускользающую деталь. Она могла бы поклясться, что эти двое за всю встречу не проронили ни слова — и именно это делало их особенно опасными.

Тавер и Чоксо бесшумно выдвинулись вперёд, закрывая Повелительницу собой, и Тавер с усмешкой, в которой не было ни капли веселья, бросил:

— Что такое, ребятки?

Но ответа не последовало. Вместо слов они резко развернулись и, не оглядываясь, покинули комнату.

Лишь когда за ними закрылась дверь, люди Анны наконец выдохнули — будто только сейчас позволили себе поверить, что буря миновала.

Анна нахмурилась и устало приложила ладонь ко лбу. Даже она сама не ожидала, что взорвётся вот так, обрушив на царя всю правду разом, без оглядки, без осторожных полунамёков. В её изначальных планах было действовать тоньше, осторожнее, раскрывать карты постепенно. Но слова вырвались сами, сметая все расчёты. Можно было, конечно, списать всё на гормоны, на усталость, на нервы — но она не хотела прятаться за такими оправданиями.

Нина тяжело опустилась в кресло, которое ещё недавно занимал царь, и посмотрела на Повелительницу с немым вопросом.

— И что будем делать дальше?

Анна чуть помолчала, собирая мысли, и наконец произнесла:

— Сделаем так, как велел царь. Если он не воспримет мои слова всерьёз, завтра мы покинем это место и двинемся дальше. Неприятно, конечно, потерять такую важную пешку на доске, но ничего не поделаешь.

Нина и Ферухе переглянулись. Они не ожидали, что Анна вот так просто отступит, если план не сработает. Они привыкли, что, если уж она за что-то берётся, то идёт до конца, ломая преграды, словно штормовые волны разбивают скалы. Чтобы она вот так сразу… Может, беременность и правда меняет её? Или же в этом и кроется её новая сила — умение вовремя отступить, чтобы ударить снова, когда враг меньше всего этого ждёт?

***

Царь Аналисий вернулся во дворец, словно буря, ворвавшаяся в тихий дом. Он мчался по коридорам, не замечая ни поклонов слуг, ни испуганных взглядов, будто сам воздух вокруг него раскалился от ярости. Добравшись до кабинета, он с грохотом распахнул двери — так, что одна из створок ударилась о стену и едва не сорвалась с петель.

В комнате было темно и тихо: секретарь давно ушёл, да и весь дворец уже погрузился в сон. Но царю не было дела до тишины и покоя — в его груди бушевал вихрь, сметая всё на своём пути. Ваний, следовавший за ним по пятам, едва успел переступить порог, как услышал резкий приказ:

— Немедленно приведите Стериса!

Главный страж Эрадаса коротко поклонился и исчез в полумраке коридора, растворяясь в тенях, будто сам был частью этой ночи. Царь начал мерить кабинет шагами — резкими, нервными, будто пытался вышагать из себя эту невыносимую злость.

Встреча с Анной выжгла в нём все прежние мысли, все прежние планы. Как она посмела? Выдумать этот бред, чтобы выставить его слабым правителем? Или хотела показать, какая она могущественная, как глубоко её люди проникли в его государство? Нет. Всё это не могло быть правдой. Ни одно из её слов.

А ведь сначала он и правда заинтересовался ею. Молодая, красивая вдова, к тому же владелица целого государства. Пусть у него уже была невеста, но ни он, ни девушка не горели желанием вступать в этот брак. Она бы с радостью уступила своё место другой. Может, и правда стоило жениться на этой вдовушке? Жениться и перевоспитать. Её покойный супруг не справился, но у него, у Аналисия, хватит сил…

Мысль мелькнула и тут же рассыпалась в пепел, не выдержав напора гнева.

Вскоре раздался короткий стук в дверь, и в кабинет вошёл Ваний, ведя за собой сонного мужчину в рубашке, натянутой наспех. Стерис щурился от яркого света, будто не мог поверить, что его вытащили из тёплой постели посреди ночи. Царь впился в него взглядом, словно пытался прочесть правду в каждой черте его лица.

Стерис низко поклонился, и в этом поклоне сквозила не столько покорность, сколько тревога.

— Что случилось, государь? — осторожно спросил он.

Царь помолчал, будто взвешивая каждое слово на невидимых весах, где на одной чаше лежала дружба, а на другой — подозрение.

— Стерис, ты ведь всегда был моим другом. Когда я занял престол, ты стал моей правой рукой, — начал он, и голос его звучал непривычно тихо — так тихо, что от этого становилось ещё страшнее. — Я доверяю тебе настолько, что даже отдал тебе в жёны свою любимую и единственную сестру.

— Всё так, государь, — согласился Стерис и бросил осторожный взгляд на Вания, а затем снова на царя. — Аналисий, что случилось? Зачем вы вызываете меня среди ночи?

— Где моя сестра, Тихомир? — наконец произнёс царь тот самый вопрос, который жег ему язык.

Тихомир едва заметно дёрнулся — лёгкое, почти неуловимое движение, но царь заметил его, как замечает охотник дрожь в траве, выдающую затаившегося зверя.

— Она у моих родителей, в Йостере. Я же говорил, — ответил мужчина, и голос его прозвучал чуть громче, чем нужно, будто он пытался заглушить собственную ложь.

Аналисий кивнул, глядя на свои руки, которые мелко дрожали от сдерживаемой ярости.

— Как она себя чувствует? Как ребёнок?

— Всё хорошо. Беременность протекает нормально… Аналисий, я не понимаю, что всё это значит? Вы устраиваете мне самый настоящий допрос. Что-то случилось? — не выдержал Тихомир.

Царь резко сжал кулаки, и в его глазах вспыхнул такой гнев, что даже Ваний невольно отступил на полшага.

— Не нужно мне врать, министр Стерис. Я спрошу ещё раз, и на этот раз советую ответить правду. Где моя сестра?

Тихомир громко сглотнул и снова обернулся к Ванию, будто ища в его холодном лице хоть каплю сочувствия. Но тот оставался неподвижен, словно высеченный из камня. По виску Стериса побежала капля пота, но он даже не пытался её смахнуть.

— Да чёрт тебя раздери, Стерис! Говори немедленно — где она?! — взорвался царь, и его голос раскатился по комнате, как удар грома.

Тихомир рухнул на колени, будто из него разом выдернули все кости. Его плечи задрожали, и первые слёзы упали на полированный пол, оставляя тёмные пятна на блестящей поверхности.

— Я не хотел… не хотел этого… Мне везло… победа вскружила голову, и когда… всё пропало, он предложил… Я не мог… выполнить… и они… они забрали её… — задыхаясь от рыданий, выдавил из себя мужчина, слова путались, наскакивали друг на друга, словно он пытался вытолкнуть их из себя, пока они не задушили его окончательно.