«Нужно как можно скорее узнать, что сейчас происходит на фронте, — думала она, удерживая на лице маску спокойствия. — Неужели у них действительно всё так плохо, что царь, даже не выслушав моих условий, делает такое предложение, уверенный, что я его приму? Или же он просто настолько глуп и слеп?»

Она на мгновение вспомнила о своём козыре, спрятанном в рукаве, и уголки её губ едва заметно дрогнули — но не от улыбки, а от холодной уверенности. Она всё больше склонялась ко второй версии.

Царь поднялся на ноги — движение вышло нарочито плавным, будто он репетировал его годами. С усмешкой, прилепившейся к губам, словно маска, он склонился перед Анной, не столько в поклоне, сколько в демонстративном жесте превосходства. Затем, неспешно обведя взглядом её людей, он задержался на Ириде — чуть дольше, чем требовали приличия.

— Нужно внимательно смотреть, на ком женятся мои министры, — произнёс он, будто размышляя вслух, но в этих словах звенела отчётливая угроза, тонкая, как лезвие кинжала, скрытого в складках плаща.

Ирида ничем не выдала ни гнева, ни тревоги — её лицо оставалось гладким, словно высеченным из мрамора. Не зря она прошла школу Повелительницы, да ещё и под надзором Нины: там учили не просто держать удар, а превращать молчание в оружие.

Анна дождалась, пока царь приблизится к дверям — пока он уже почти поверил, что партия сыграна, что он поставил мат одним дерзким ходом. И лишь тогда она сделала свой выпад.

— Государь, — окликнула она негромко, но так, что звук будто врезался в воздух, рассекая его.

Царь обернулся — и в его взгляде плескалось торжество, почти мальчишеское ликование. Неужели он и правда вообразил, что она сейчас склонится, примет его абсурдное предложение, станет той самой покорной королевой, о которой шепчутся придворные?

Анна отставила чашку и поднялась. Она была невысока, куда ниже царя, и в этот миг казалась почти хрупкой. Но сила, исходившая от неё, не имела ничего общего с ростом или статью — она была как ледяной ветер, который не видишь, но кожей чувствуешь, как он пробирает до костей. На мгновение улыбка царя дрогнула, поблекла, будто её смыло внезапным порывом. Но он тут же взял себя в руки, расправил плечи, возвращая себе вид победителя.

— Позвольте в знак уважения дать вам встречный совет, — спокойно произнесла Анна, и её голос звучал ровно, без надрыва, но в нём уже звенела сталь. — Но прежде чем услышать его, послушайте следующее. Эрадас прекрасен. Его жители не зря славятся своей доброжелательностью и отзывчивостью. Пройдя этот путь, я и мои люди видели лишь добро.

От этих слов осанка царя стала ещё ровнее, будто всё это было его личной заслугой, плодом его мудрого правления. Он сел на трон меньше года назад, после смерти отца — молодой, с горячей кровью, с мечтами и амбициями, но и с той самой неопытностью, которая прячется за надменностью, как клинок — за бархатной обивкой. Анна видела это. Она знала, что сейчас разобьёт его уверенность в мелкие осколки — и сделает это не криком, а правдой, острой и безжалостной.

— И какая жалость, — продолжила она, и теперь её голос стал холодным, твёрдым, словно отлитым из чугуна, — что царь совсем не похож на свой народ. Он глух и слеп. Не слышит их мольбы о справедливости, не видит их страданий. И даже не догадывается, что его нагло водят за нос.

Брови царя сошлись на переносице, и от былой улыбки не осталось и следа — она растаяла, как утренний туман под палящим солнцем. Ваний зашипел, словно змея, и рванулся вперёд, но между ним и Анной тут же возникла белая волчица. Луна склонила голову, её синие глаза полыхнули ледяным огнём, а из груди вырвалось низкое, вибрирующее рычание — такое, от которого кровь стыла в жилах. Ваний замер, будто наткнувшись на невидимую стену, и не сводил испуганного взгляда с зверя.

Царь положил руку на плечо советника и мягко, но твёрдо потянул его назад. Ваний попятился, не отрывая глаз от волчицы, пока не упёрся спиной в грудь стражника.

— Странно, отчего же я ни разу не слышал о «страданиях» народа? — с вызовом бросил царь, и в его голосе уже не было прежней уверенности — только защитная злость, острая и неуклюжая.

Повелительница чуть повела плечом — лёгкий, почти небрежный жест, в котором читалось: «Ты и не мог услышать. Тебе не давали». Она знала, что он не верит ни единому её слову. И другого она не ожидала.

— Вы живёте в своём маленьком мирке, где всегда светит солнце, а ваши министры подают вам красивую, но лживую картинку. Но вы ни разу не проверили, соответствуют ли их слова действительности. А ведь король Астарина уже давно запустил свои руки в вашу казну. Вы не знаете, что жители приграничных с ним территорий теряют свои земли. Их просто забирают астаринцы. Платят министру, а тот отбирает владения у собственных людей за неуплату непомерного налога и стоимости аренды — и передаёт эти земли астаринцам.

— Что за бред?! — рявкнул царь, и голос его сорвался на резкий, почти мальчишеский тон, выдавая ту самую неопытность, которую он так старался скрыть.

— Это реальность! — резко осадила его Анна, и в её голосе зазвенела такая сила, что даже пламя в подсвечниках будто притихло. — Уже более шестнадцати семей потеряли всё из‑за этой схемы. Всё, что у них было: дома, поля, последние остатки еды. Они остались на улице, без крова и надежды.

— Слушайте, я не намерен выслушивать эту чушь…

— Ваши торговцы несут убытки, — голос Анны звучал ровно, но в каждом слове звенела острая, безжалостная правда. — Таможенный взнос составляет более пятидесяти трёх процентов от стоимости товара, а их прибыль — всего лишь один золотой. Муж Ириды, министр Насский, пытался донести это до вас, но что в итоге? Его вытурили, заявив, что доказательств недостаточно. Теперь он скитается по всему государству, собирая те самые улики, которые, скорее всего, никогда не дойдут до ваших ушей. Дайте угадаю, что твердили вам ваши умудрённые опытом министры? Что не стоит слушать молодого щенка, получившего должность благодаря заслугам отца?

Царь смотрел на Анну так, будто перед ним вдруг разверзлась бездонная пропасть. В его взгляде мешались удивление, злость и холодный, липкий страх. Откуда она всё это знает? Отдельные слухи ещё можно было счесть выдумкой, но ту самую фразу про «молодого щенка» ему бросили буквально пару дней назад в приватной беседе — в стенах, куда не проникал ни один посторонний взгляд и ни один чужой слух. Как она могла об этом прознать?

— Пусть, по-вашему, я всего лишь женщина, добившаяся власти через постель, — продолжила Анна, и в её голосе не было ни горечи, ни оправдания — только стальная твёрдость. — Но я борюсь за свой народ. Я в ответе за каждого человека в стране, которую поклялась защищать. Это долг любого государя.

— Я не верю ни единому вашему слову, — тихо, почти шёпотом произнёс царь, но в этой тишине прозвучала вся его растерянность, вся его попытка удержать ускользающую уверенность в собственной правоте.

— И я не виню вас в этом, — спокойно отозвалась Анна. — Ваш самый доверенный министр, тот, кто служил ещё вашему отцу, ничего вам не рассказывает. Не ругайте Ролшу слишком сильно: он всего лишь заложник ситуации. Что? Вы и этого не знаете? — она изобразила лёгкое удивление, но в нём не было насмешки — лишь холодная констатация факта. — Впрочем, это не моя тайна. А теперь — вот вам обещанный совет, государь: прислушивайтесь к своему народу. И ещё одно: ваша сестра уже три месяца находится в заложницах у короля Астарина.

— Ты врёшь! — рявкнул царь, и его кулаки сжались так, что побелели костяшки, будто он пытался удержать внутри себя ярость, готовую разорвать его изнутри.

— Зачем мне это, государь? — Анна чуть склонила голову набок, и этот лёгкий жест был страшнее любого крика: в нём сквозила абсолютная уверенность в своей правоте.

— Ты… — прошипел он, тыча в неё пальцем, словно хотел проткнуть эту невозмутимость, разбить её вдребезги. — Покиньте мою землю завтра же. Здесь вам больше не рады. — Он резко обернулся к Ириде, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на вину, смешанную с досадой. — А ты…