— Ох, что же это я! — вдруг спохватилась девушка, резко вскочила на ноги, и в её движениях снова появилась та стремительность, с которой она сбегала по лестнице. — Вы же с дороги, наверняка устали, промокли до нитки! Скорее идите за мной — я провожу вас туда, где вы сможете отдохнуть. Баню уже растопили, там тепло и пар такой, что любая усталость слетает, как старая кожа.

— Баню нельзя! — резко, почти отрывисто бросил Сайс, и в его голосе прозвучала не властность, а тревога человека, который слишком хорошо знает цену чужой слабости.

Девушка удивлённо обернулась, в её глазах мелькнуло непонимание.

— Вернее… мы с удовольствием попаримся, — уже мягче, стараясь сгладить резкость, пояснил лекарь. — Но госпоже лучше обычную ванну — с тёплой, не горячей водой. Иначе из‑за переутомления у неё может пойти кровь носом. Это не каприз, а простая осторожность.

— Ох, конечно, конечно, — поспешно закивала девушка, будто укоряя себя за то, что не подумала об этом раньше. — Стеран! — крикнула она, обращаясь к проводнику, и голос её вдруг стал властным, совсем не похожим на тот, каким она только что шептала Луне. — Отнеси воды в ванную гостевой комнаты. Скорее! Чего застыл?

Стеран, которого только теперь все узнали по имени, запоздало кивнул и метнулся прочь, растворяясь в полумраке коридора.

Ирида повела их дальше, и её шаги теперь звучали твёрже — в них появилась хозяйская уверенность женщины, которая отвечает за свой дом и тех, кто в нём оказался.

— Игнисс… — начала было Нина, но осеклась.

— Здесь меня зовут Ирида, — с лёгкой улыбкой поправила хозяйка дома, и в этой улыбке не было обиды — лишь мягкая просьба не тревожить старые имена.

— Ах да, прости, Ирида, — тут же подхватила Нина, и в её интонации прозвучала искренность, лишённая всякого лукавства. — А чей это дом?

— Мой и моего мужа, — просто ответила Ирида, будто этим коротким ответом снимала все лишние вопросы.

Нина и Ферухе обменялись быстрыми, понимающими взглядами — в них читалось: «Теперь многое становится на свои места». А вот Тавер по-прежнему ничего не понимал. У него мелькали кое‑какие догадки, смутные, как тени на стене, но озвучивать их он не спешил: сперва нужно было убедиться, что это не просто игра воображения.

Ирида привела их на второй этаж, где располагались гостевые спальни — просторные, с высокими потолками и тяжёлыми шторами, приглушавшими уличный шум. Разместив всех по комнатам, она предложила лично проводить желающих в баню, а для Повелительницы уже приготовили ванную в смежной комнате. Стеран работал быстро и молча: вскоре в комнате для Анны стояла большая лохань, над которой вился лёгкий пар, а на скамье лежали чистые полотенца и льняная рубашка.

Решили, что в баню первыми пойдут Нина и Ферухе, потом — Сайс и Тавер, а Чоксо останется последним: он будет ждать, пока Тавер сменит его на посту. Анна же направилась в ванную. Она хотела поговорить с Иридой, задать несколько вопросов, которые не давали ей покоя, но усталость, копившаяся неделями, вдруг навалилась всей тяжестью. Едва она опустилась в тёплую воду, как веки стали невыносимо тяжёлыми. Мысли рассыпались, как сухие листья на ветру, и Повелительница уснула прямо в ванной — тихо, без сновидений, впервые за долгое время позволив себе просто быть, не думая ни о тронах, ни о врагах, ни о долге.

***

Утро ворвалось в комнату щебетом птиц — лёгким, звонким, почти нахальным, будто пернатые нарочно старались разбудить ту, кто имела право спать дольше всех. Анна открыла глаза — и тут же снова зажмурилась, словно от удара: яркий солнечный луч падал прямо на кровать, безжалостно выхватывая из полумрака каждую деталь.

Она помнила лишь обрывки вчерашнего вечера: как пыталась говорить с Иридой, но слова путались, язык тяжелел, а веки наливались свинцом. Помнила, как опустилась в тёплую воду — и провалилась в сон, глубокий и бездонный. А теперь она лежала в постели, чистая, переодетая, укрытая мягким одеялом. Значит, Ирида всё‑таки не оставила её одну, помогла, переложила, укрыла… Но эти заботы теперь казались далёкими, почти чужими.

Сладко потянувшись, Анна села — и в тот же миг мир качнулся. Тошнота накатила внезапно, резко, безжалостно, скрутив внутренности тугим узлом. Вскочив с постели, она заметалась взглядом по комнате в поисках хоть чего‑то подходящего. В отчаянной надежде заглянула под кровать — и едва не выдохнула с облегчением, увидев там ночную вазу.

Именно в этот миг в комнату вошла Ферухе, держа в руках кувшин с чистой водой.

— О боги, — выдохнула она, и в этом возгласе слились и испуг, и мгновенное понимание. Бросив кувшин на стол, девушка метнулась к госпоже.

Анну выворачивало долго, безжалостно, до изнеможения. Когда приступ наконец стих, Повелительница так и осталась сидеть на полу, устало прислонившись спиной к кровати, будто только эта опора не давала ей рассыпаться на части.

— Держи, — Ферухе протянула ей стакан с водой, прохладная влага скользнула по пересохшему горлу. — Сейчас позову Сайса.

Анна прополоскала рот, умыла лицо, стараясь смыть не только следы болезни, но и это унизительное ощущение собственной слабости. Вскоре Ферухе вернулась — и не одна: следом за ней в комнату вошёл Сайс. Лекарь остановился на пороге, и в его взгляде не было ни упрёка, ни осуждения — только спокойное, выстраданное понимание человека, который видел слишком многое.

— Так, — коротко бросил он, шагнул к своей сумке и принялся рыться в ней с той сосредоточенной деловитостью, которая появляется у врачей в критические минуты. Через мгновение он вытащил синий мешочек, развязал его и достал небольшой белый корешок. — На‑ка, пожуй это пока. Я приготовлю настой. Феру, сделай ей завтрак — что‑то лёгкое, нежирное.

Ферухе молча кивнула, схватила ночную вазу и выскользнула из комнаты, будто боялась потерять хоть секунду. Сайс помог Анне перебраться на кровать. Она послушно взяла корешок и начала жевать. Вкус оказался не таким уж отвратительным: терпкий, с лёгкой кислинкой, он будто собирал рассыпавшиеся чувства в одну точку. И тошнота действительно начала отступать, растворяясь, как утренний туман под солнцем.

Рука Анны сама собой легла на живот — ещё плоский, ничем не выдающий той тайны, что жила внутри. До этого момента она всё ещё пыталась убедить себя, что усталость и головокружение — лишь плата за долгий путь, за бессонные ночи и вечную гонку. Но утренняя тошнота… Она не оставляла места для самообмана.

— Не волнуйся, малыш, — еле слышно прошептала Анна, и голос её дрогнул, но не от слабости, а от той огромной, тихой решимости, что рождается в сердце матери. — Я сделаю всё, чтобы ты родился в безопасности.

В комнате повисла тишина, густая и тёплая, как будто само пространство решило прислушаться к этим словам. Где‑то за окном всё так же щебетали птицы, но теперь их голоса звучали не как назойливый шум, а как обещание нового дня — дня, ради которого стоило бороться.

***

Стеран стоял, подпирая плечом стену малой гостиной, и исподволь наблюдал за незнакомцами. В груди ворочалось неспокойное чувство — смесь любопытства и тревоги. У него накопилась целая вереница вопросов, но главный из них, тяжёлый и неотступный, звучал просто: кто они такие? Почему хозяйка встретила их с такой искренней радостью, а потом строго-настрого приказала никому не говорить об их присутствии в доме?

Они явно были чужестранцами. Их черты — тонкие, выразительные, непривычные для этих мест — больше подходили людям с южных земель. Даже в спокойной неподвижности в них чувствовалась иная стать, иная порода. Жаль только, что язык, на котором они переговаривались, оставался для Стерана глухой загадкой — звуки скользили мимо, не складываясь в смысл.

Сейчас в комнате собрались не все: лишь трое — воин, молодой парень и женщина. Женщина бросила на него насмешливый, почти дерзкий взгляд и что-то тихо сказала парню; тот едва заметно усмехнулся. Воин же, не привлекая к себе внимания, следил за улицей — делал это так ловко и незаметно, что ни один прохожий не догадался бы, что за ним наблюдают.