«Странные они какие-то, — в который раз подумал Стеран, хмуря брови. — Как бы у хозяйки из-за них беды не вышло».

В комнату вошла Ирида, а следом за ней — немолодая служанка Шаиса, бережно державшая поднос с чайником и чашками. Стеран поклонился. Ирида ответила лёгким кивком и, обратившись к гостям, произнесла несколько фраз на том самом непонятном языке. Ей ответила женщина; Ирида кивнула и тут же принялась помогать Шаисе расставлять чашки.

Наблюдая за хозяйкой, Стеран вдруг поймал себя на мысли: ведь и у неё те же черты — те же очертания скул, тот же разрез глаз, тот же оттенок кожи. Значит, она тоже с тех далёких земель? Связана с ними кровно или по какой-то иной, скрытой причине?

Дверь снова скрипнула, и в зал вошла… Стеран замер, будто в грудь ему ударили невидимым кулаком. Это был не пёс — никогда не был. Перед ним стояла белоснежная волчица, и глаза её сияли невероятной, почти неземной синевой. Вчера в полутьме, под дождём и грязью, он принял её за крупную, непокорную собаку. Теперь же, при дневном свете, зверь предстал во всей своей дикой, завораживающей красоте — умный, гордый, опасный.

А следом за волчицей в зал вошла и её хозяйка. При ярком свете дня Стеран смог разглядеть её как следует: невысокая, русоволосая, с лицом, в котором было больше силы, чем хрупкости. Но самым поразительным были её глаза — такие же насыщенно-синие, как у волчицы. Совпадение? Едва ли. В каждом её движении сквозила не просто грация — в них ощущалась власть, спокойная и непререкаемая, словно сама земля признавала её право стоять на ней твёрдо.

При виде девушки Ирида тут же склонилась в почтительном поклоне. Шаиса поспешила последовать её примеру. А Стеран не спешил опускать голову. Он стоял, сузив глаза, и вглядывался в незнакомку, не замечая, как все взгляды в комнате медленно, неотвратимо обращаются к нему. «Да кто она такая?» — молча кричал он про себя, и этот вопрос звенел в ушах, заглушая все остальные звуки.

Будто отвечая на его безмолвный вызов, Ирида повернулась к нему, и голос её прозвучал жёстко, как щелчок кнута:

— Стеран, — прошипела она, едва сдерживая раздражение. — Немедленно склони голову. Перед тобой сама Белая Волчица, Великая Анна Баладжар, Повелительница Аркахаллы.

Стеран рухнул на колени так стремительно, будто земля сама вылетела из‑под его ног. Холодный пот змеёй скользнул по спине, пропитал рубаху, стянул кожу. В голове, словно в насмешку, вихрем закружились воспоминания — каждое его слово, каждый дерзкий взгляд, брошенный этим гостям, теперь казались непростительной, чудовищной оплошностью. Да разве он мог знать, перед кем смел держать себя так вольно?

Анна смотрела на сжавшегося у её ног мужчину с лёгкой, едва уловимой ироничной улыбкой. От вчерашнего наглого, неприветливого проводника не осталось и следа: перед ней был обычный человек, трясущийся перед властью, осознавший всю хрупкость своей дерзости. Но в этой улыбке таилась и тень недовольства: Анне не по душе пришлась та лёгкость, с которой Ирида раскрыла её личность перед этими людьми.

— Безопасно ли это? — спросила она на языке Аркахаллы, не сводя взгляда с Ириды.

— Не волнуйтесь, светлейшая, — тут же отозвалась девушка, и в её голосе звучала спокойная уверенность человека, который привык отвечать не только за себя, но и за тех, кто рядом. — Стеран и Шаиса служат именно мне, а не моему супругу. Оба связаны со мной долгом жизни. Они ни словом, ни действием не осмелятся ослушаться меня или выдать вашу личность кому‑либо.

— Хорошо, — проговорила Анна уже на всеобщем, и от этой короткой фразы оба — и Стеран, и Шаиса — вдруг резко побледнели, будто услышали приговор. — Не хотелось бы в случае чего терять столь умелых людей.

Те, кто хорошо знал Повелительницу, без труда прочли в этих словах блеф — холодную, расчётливую игру, призванную закрепить в сознании слуг тяжесть их долга.

Анна опустилась в кресло — не устало, а с той собранной неторопливостью, которая бывает у людей, привыкших держать спину прямой даже в покое. Луна тут же устроилась у её ног, положив тяжёлую голову на лапы, но не сводя внимательных синих глаз с комнаты.

Шаиса, раздававшая чай, замерла в нескольких шагах от Повелительницы, скованная нерешительностью. Она не знала, как подойти, чтобы ненароком не потревожить зверя, не вызвать его рычания. Ирида, заметив заминку, молча взяла другую чашу и сама поднесла её госпоже. Шаиса бросила на хозяйку благодарный, почти умоляющий взгляд и, собравшись с духом, вручила чашку молодому лекарю.

— Я не знаю, рассказывала ли ты всем о своей жизни, — обратилась Анна к Ириде, чуть наклонив голову, словно приглашая к доверительной беседе. — Но я хотела бы услышать подробности. В письмах ты мало что говорила.

По привычке Анна протянула чашку Луне. У волчицы была одна редкая, почти мистическая особенность — она умела распознавать яд. Это открылось совершенно случайно: однажды, когда Повелительница уже собиралась поднести к губам стакан с водой, Луна вдруг глухо зарычала, а затем, к изумлению всех присутствующих, слегка укусила Анну за руку, вынуждая выронить сосуд. Такое поведение было совершенно не свойственно спокойной, бесконечно преданной хозяйке волчице. Сайс, заинтригованный этим происшествием, поднял стакан и исследовал остатки жидкости — в ней оказался яд. После нескольких осторожных экспериментов подтвердилось невероятное: Луна каким‑то непостижимым образом чувствовала опасные вещества. С тех пор волчица стала одним из дегустаторов Повелительницы. А тех, кто стоял за попыткой отравления, ждала публичная казнь — и эта участь стала грозным предостережением для всех, кто мог помыслить о предательстве.

Сейчас Луна деловито понюхала край чашки. Никакой реакции не последовало: ни рычания, ни вздыбленной шерсти, ни резкого движения. Значит, пить можно.

Эта молчаливая проверка глубоко задела Шаису. В её взгляде мелькнули обида и уязвлённая гордость — будто сама её честность была поставлена под сомнение. Она бросила короткий, горький взгляд на Повелительницу, а затем — на свою добрую хозяйку. Но Ирида ничем не выдала, что происходящее её задело. Она знала историю госпожи, знала, сколько раз доверие оборачивалось лезвием у горла, и понимала: такое недоверие — не оскорбление, а суровая необходимость, выкованная в огне предательства.

— Вчера все были измучены дорогой и сразу разошлись по комнатам, — с лёгкой улыбкой ответила Ирида, будто извиняясь за то, что не успела уделить гостям должного внимания. — Я ни с кем толком и не поговорила. Да и рассказывать, честно говоря, особо нечего. Как вы знаете из писем, по прибытии в Эрадас я устроилась гувернанткой в дом вдовствующей баронессы Шипаловой. Там и познакомилась с её племянником — Фетором Насским. Он пленился моей красотой и уже спустя два месяца сделал предложение. Так я и стала маркизой Насской.

Нина, до этого хранившая молчание, тихо, почти беззвучно хихикнула — так, будто вспомнила какую‑то давнюю, приятную шутку.

— У него просто не было ни единого шанса, — проговорила она, чуть приподняв бровь.

— Естественно, — самодовольно кивнула Ирида, и в её голосе прозвучала не гордыня, а скорее весёлая уверенность женщины, которая знает себе цену. — Я ведь училась у лучших.

Бывшая наложница отсалютовала своей ученице чашкой, и этот простой жест был наполнен особой теплотой — без показной торжественности, но с глубоким признанием. Ирида польщённо опустила глаза, пряча улыбку.

— Где сейчас твой муж? — спросила Анна, осторожно поднося чашку к губам.

Благодаря снадобью Сайса утреннее недомогание отступило, но она всё равно прислушивалась к себе с напряжённым вниманием — будто тело могло в любой миг выдать внезапную, бурную реакцию даже на самый безобидный напиток.

— Мой муж недавно был назначен министром торговли, — ответила Ирида. — Сейчас он принимает дела и ездит с инспекциями по всему царству.

И она принялась рассказывать о работе супруга, о сложностях, с которыми они столкнулись, о хитросплетениях дворцовых интриг и торговых интересов. Анна слушала внимательно, не перебивая, и не могла не признать: сведения были ценными, собранными не из слухов, а из первых рук, и могли пригодиться в самых разных обстоятельствах.