Хмара нос задирает, намеками подружек заводит до белого каления. Всю ночь потом подушки рвать от злости будут. А сама света белого не видит, думает, как Данире припомнить унижение. Если узнают Станька с Линкой, кого на самом деле столичный красавец повидать хочет, засмеют хвастушу. Да еще по селу тишком разнесут, будто Хмара рабынину долю примеряет. Затуманился разум злобой и гордыней, не сразу Хмара поняла, какое оружие в руки Милице вручила. Потом уж взвыла раненой волчицей, чуть сама себя не возненавидела. Да поздно, переплюнула ее купцова дочь в заморском шантажном искусстве.

Данира любила летнюю пору. Хоть работы и больше, зато вся на свежем воздухе, подальше от душных горниц и гневливых родственников. А то и сельская знахарка на несколько дней заберет в лес, брать травы и прочую пользительную вещь. Маланий недовольно ворчал, но против древнего обычая выступать не решался, потому как исстари повелось, что отбирала травница нескольких помощниц с разных домов, да учила чему знает. В обмен на трудовую помощь. Поползай-ка целый день по лесу, таская на себе увеличивающийся стог сена! К тому же селение большое, заезжих перед дальней дорогой останавливается много, приходится запасаться впрок. Вообще-то знахарка кого угодно могла загонять, не заработав даже одышки после многочасового блуждания по буеракам, но считалось, что в ее возрасте без помощи не обойтись. Трояна, посмеиваясь, охотно пользовалась людской наивностью. Да и преемница нужна, мало ли что случится.

По деревенским меркам знахарка вправду шибко на свете задержалась. Отварами и настойками здоровье укрепляла, жила в силах уже чуть не вдвое супротив обычной бабы. Хотя понемногу старела, сгибаясь в спине и иногда начиная от усталости подслеповато щуриться. Данира первое время чуток помечтала, что Трояна преемницей назначит, выведет из воли дядиной. Тогда заживет девка своим умом, счастливо и безбедно… Так и эдак прикинула, подумала и передумала, не совсем надежда замуж выйти угасла. Может, кто пригреет у сердца. Как ни крути, а для девки лучше любимому сыновей рожать, чем в одиночестве травы сушить. Нет радости ценой пустоцветства лишний век покупать. Да и настойку долголетную можно с мужем вечерком потягивать, в обнимку сидючи. Со знахаркой Данира размышлениями не делилась, справедливо полагая, что ни к чему. Женихи почему-то не торопились строиться в очередь, а вот на хозяйском подворье житья вовсе не стало…

В этом году девушка едва дождалась, покуда минет первая треть летней поры. Хмара словно озверела, каждый день измысливала работу погрязнее и вину потяжелее. Еще и повадилась сама хлыст в руках держать. Боялась, конюшие мужики пожалеют нерадивую девку, что к ним на порку является как на праздник. Так что либо присутствовала, покрикивая, либо сама остервенело хлестала. Злобу вымещала, с весны затаенную, не могла простить, что городскому щёголю рабыня интереснее хозяйки показалась. Да почему еще? Данирина пригодность к травному делу без того у Хмары костью в горле стояла. Лекари и знахари всегда в почете, нынче же, когда ведунов в Ругении не осталось, всякого травника чуть не на руках носили. Через такое умение и из рабства выйти можно. Вот и ярилась Хмара, надеясь Даниру уморить раньше, чем та всю науку у Трояны пройдет.

У рабыни на травы оказалось удивительное чутье. Подержит в руках стебелек, а он ей словно сам шепчет, на что годится и в силе ли сейчас. Также безошибочно девушка определяла, пора собирать травки, или погодить. Данира знахарке говорила, что чувствует, та в ответ рассказывала, как растение называется, да что о нем знает от предков и из собственного опыта. Так и менялись знанием. Мельникова дочка, Гордяна, тоже с ними ходила, на лету схватывала, о многом сама догадывалась. Девки похожи оказались, обе с птичьими лицами да зелеными глазами. Характеры тоже сошлись. Сдружились сразу, накрепко, так что появилась у Даниры еще радость. Есть с кем перекинуться словечком, поделиться секретом да на горе-печаль пожаловаться. Вместе кощуны складывать пробовали, переделывая знахаркины заговоры, приспосабливая к новым целям. Вдвоем таиться не так страшно, прикрыть друг дружку можно от гнева Трояны или блюдущего законы старосты. Получалось, что Данира удачно слова складывала, а Гордяна им силы придавала. Наоборот не выходило, девки еще и посмеивались друг над другом, мол, из двоих одна порядочная ведунья выйдет. Родись они лет на двадцать пораньше, так бы и стало – родители не знахарке деревенской дочерей доверили бы, а к ворожее ближайшей отправили или ведуна перехожего у себя поселили на год другой.

Ходили с травницей по полям и другие девицы подходящего возраста и склонности. Паратя, например, из холопской семьи, да Милица из купеческой. Сами трав не угадывали, брали внимательностью и памятливостью. Всё примечали, но кое-где просили повторить. Если один раз что видели, в другой ошибались редко. Хрупкая и невзрачная Милица, с детства изнеженная, во всем родителями балованная, по лесам-полям наравне с другими носилась. Дома ей на второй поверх подниматься тяжело было, а тут откуда только силы брались! Данира всё понять её не могла. И интересно вроде девке с травницей, а вроде и не очень. Вечно на лице выражение такое держится, словно жизнью пресыщена и обижена. Редко когда чувство выкажет, оттает с подружками. Казалось, будто не хватает ей чего для счастья и радости. Вот Паратя куда проще, выглядит чуть не полной противоположностью. Крепкая, здоровая, в теле, холопская дочь удивляла всех непомерной искренностью. Если огорчится, так в рыдания сразу, а если радуется, то от гогота испуганно вздымаются птичьи стаи.

Паратя очень переживала, что Данира и Гордяна куда ловчее знахарское мастерство осваивают, хотя стали помогать травнице годом позже. Злилась, будто назло делают. Целые дни искала, к чему придраться и где пакость мелкую устроить. Сегодня тоже, как с утра в лес ушли, так началось. Ни на миг отвлечься нельзя, задуматься или по сторонам оглядеться. То узел Дани будто невзначай рассыплет, то Горде потихоньку косу за ветку зацепит. Подруги взаимностью отвечали, в долгу не оставались. Данира лягушку под юбку подпустила, а Гордяна слов ласковых наговорила, так что холопка краской до кончиков ушей залилась. Трояна глядела-глядела, как девки шипят кошками дикими друг на друга, и говорит:

- Чего ты, Паратька, губы дуешь да злостью плюешься? Каждому свое дадено, да за все расчет перед богами держать. Обидно тебе, что Дани с Гордей травы нутром ощущают, какая к чему пригодна? Так они от матерей наследство такое получили, за то и сиротами остались. Ты себе того же просишь?

Мать Гордяны умела со всякой нечистью общаться с лаской и уважением. Потому мельницу водяные и русалки не трогали, а лешие во двор не забредали, хотя вольный бор начинался прямо за оградой. Еще и от зверья неразумного мельниково подворье оберегали, а Ведима им за то молока оставляла каждый день. В тот год, когда Данира осталась сиротой, мельничиха предпочла перебраться в Славутич, оставив мужа и четверых детей. Надеялась, как пройдет у кнесицы сиюминутная злоба, так вернется. Не вышло. Изредка получал мельник весточку, переданную через мелких нечистиков. Платок вышитый, пояс, или оберег-безделушку. Пять лет жену ждал, а потом не выдержал, новую супругу в дом привел. Тут и весточки прекратились. Младшие-то забылись быстро, им Гордя мамочкой стала, а первую мельничиху и не помнили. Гордяна, как старшая, очень по матери тосковала, а мачеху шибко невзлюбила. Зря конечно, хорошую женщину мельник выбрал – детей на своих и чужих не делила и о муже заботилась. Переживала очень, что Гордяна к ней не по-доброму относится, да привыкла. Забот без того хватало, а там и строптивая девка поуспокоилась. Данире иногда грустно становилось, что она ни мать, ни отца толком не помнит, а у Гордяны в голове детство как на ладони.

Паратя знала и про рабыню Маланьеву, и про мельникову дочь, но не задумывалась, что к чему. А тут ахнула, повинилась в дурости. У нее-то семья дружная и крепкая, родители друг друга и детей искренне любят. Велес с ними, с травами, говорит, зато меня родители дома ждут. Не к добру ведунские шуточки, всякое из-за них случается. А Милица глянула, как на дурочку, да и молвила: