- Что пользы от тебя? Помощниц стаю завела, чирьи настоями лечите, а как беда случится, так шляетесь неизвестно где! Были б тут, может хоть ребенка моего спасли бы, если не жену!

Травница только прищурилась, а Данира понуро опустила голову, соглашаясь с разозленным дядей. Даже неминуемую оплеуху приняла как должное, не пытаясь уклониться или хотя бы дурное в ответ подумать. Здесь следовало быть, за Дареной приглядывать, нежданную беду отводить. В крайнем случае, на себя бы Рогача отвлекла, чтоб тетушка убежать успела. Гордяна с Паратей на несколько шагов отступили, подавленно помалкивая.

- Ничем бы мы не помогли, - покачала головой Трояна, сердито глядя на разъяренного Малания, - хоть бы и при наших глазах случилось. Разве что собой от быка загородили? Ну, лежало бы в твоем дворе не два тела, а больше. Эх, была б ворожея опытная в деревне, аль ведун хоть самый завалящий… Может и выходили бы. Дарену, не ребенка, так что тебе всяко без разницы!

Какое-то время Маланий пристально смотрел Трояне в глаза, надеясь подавить ее яростью. Не вышло, у столетней знахарки дух оказался крепче. Отведя взгляд, мужчина плюнул травнице под ноги и ушел обратно в дом, отдавать холопам распоряжения. Позвать плакальщиц, отправить гонца в соседнее село за волхвицей, ну и остальное решить, что в таких случаях положено. Гордяна стала неуклюже слова утешения говорить, но тут же осеклась, наткнувшись на потемневший взгляд Даниры. Рукой махнула и домой ушла. Паратя за ней следом попрощалась, а Трояна осталась. Помочь решила бабкам Дарену в порядок привести, заодно и за Данирой присматривала.

Пока обмывали и обряжали тело Дарены, Данира ходила как потерянная. Что приказывали делала, когда наказывали – покорялась. Завыли в доме наемные плакальщицы, запели жалостивые песни, увещевая покойницу вернуться, не покидать семью сиротами. Тут девушка все-таки не выдержала, без позволения сбежала со двора и долго металась по капищу, взывая к богам то разом, то по очереди. То умоляла, то ругалась, то предлагала жизнь в обмен на возвращение тетки. Попадись ей сейчас тот же Виев волхв, в ноги бы кинулась, упросила Дарену вернуть с того света, любую цену заплатив. К счастью, ни одного некроманта поблизости не оказалось, да и боги не прислушивались к невнятному плачу рабыни.

День, когда хозяйский сын достиг совершеннолетия, Данира запомнила на всю оставшуюся жизнь. До того наивно думала, что хуже боги ничего не пошлют. И так сиротой осталась, до рабыни бесправной низведена, в дому у ближайших родственников всяческие мучения претерпевает. Потому и проклятия, волхвом Виевым кинутого, не испугалась. А оно возьми, да и сбудься… Воистину неисчерпаема фантазия Чернобога. Хотя бы потому, что люди иногда страшнее диких зверей. Те хоть загрызают сразу, не мучая и не калеча.

Именины Бажена приходились на девятый день после похорон Дарены, да Маланий запретил вспоминать. Жертву накануне богам принес, на том и успокоился. О трауре даже речи не шло. Меньше всего самый зажиточный хозяин села напоминал убитого горем супруга. С соседками пошучивал, гостей сзывал, установленного жизненного порядка не меняя. Хмара смерти матери не заметила, и на день не опечалилась, а сам Бажен хоть и ходил, как в воду опущенный, но из воли отца выйти не смел. Старался в работе забыться и в гулянках развеяться, почти убедил сам себя, что все хорошо. Одна Данира по-настоящему горевала. Предметы и люди напоминали о Дарене, в горле стоял комок, а сияющее в небе солнце вызывало раздражение. Третий день бессовестно светит с невиданной силой, разгоняя даже намек на облака и в одиночестве гуляя по пронзительно синему небу.

На дворе со вчерашнего вечера царила суета, с утра усилившаяся. Совершеннолетие Бажена праздновалось с кнесским размахом. Маланий за последние годы добра нажил на десяток семей. Отстроилось потихоньку подворье, превратившись из селянского двора чуть ли не в боярское владение. С кузней, пекарней и конюшней на несколько десятков голов. Удивительное дело, но хоть и слыл он кровопийцей и злыднем, а везло во всяком деле. Скотина не болела, поля давали двойной урожай, а батраков всегда хватало. На место одного неуживчивого находилось трое-четверо услужливых.

Данире в этот день не стоило и думать о передышке. Тут раздавались предсмертные вопли птицы и молодых подсвинков, там доставали из погребов соленья и варенья, со двора доносился стук молотков – сколачивали столы и лавки. Рабыне приходилось быть в десяти местах сразу. То гусей ощипать, то порося выпотрошить и кашей набить, то косы понаехавшим гостьям уложить. Кто ни попадя добавлял ей дел, зная, что бесправной некому жаловаться. Разве что по тумакам и плетям соскучилась. В ту пору стукнуло девке шестнадцать годов, давно пора замуж. Завидных девок с четырнадцати отдают, а такая кому нужна, в обносках и без приданного? На сеновале прижать разве, да и то брезговали видать, не трогали. Данира, понятное дело, тому радовалась.

К застолью стянулись более-менее зажиточные или уважаемые семьи не только Летка, но и двух окрестных сел. На свадьбах народу меньше бывало. Да как не слететься – пятнадцать вёсен уж Бажену, в жениховский возраст вошел. Тянули мамаши подросших дочерей на смотрины. А ну как глянется какая самому имениннику али отцу его? Хозяин зажиточный, на две избы живет, уж отжалеет добра единственному сыну. Да и самого неожиданного вдовца не дурно в мужья и зятья заполучить. Ну, ежели Малания с собой в постели представлять, так какой впечатлительной девке и плохо могло стать. Зато юный Бажен вырос весьма хорош собой. От отца ему ничего не досталось, кроме цвета волос да высокомерия. Вытянувшийся за последний год парень хозяйством не пренебрегал, в отличие от хилой сестры. И дрова в охотку порубить любил, и на сенокосы с мужиками в равную шел, вообще ко всякому труду тянулся. Потому рос крепким и здоровым, плечи вширь развернулись, талия поясом в струнку утягивалась. Ноги чуть кривоваты, сразу видно, опытный всадник, с измальства к коню приучен. Лицо – загляденье, хоть картину пиши. Чистое и славное, губы пухлые, глаза синие, румянец во всю щеку играет, да еще кудри русо-золотистые мягко на плечи падают. В общем, с какой стороны не глянь, жених завидный.

Не удивительно, что нарядились девки одна другой вычурнее и откровеннее. Кто чуть победнее, так даже нижних рубах не одевали. Чаяли если не богатством жениха заманить, так телесами оформившимися. Вскружить хмельную с непривычки голову дело нехитрое, а потом плакать можно о позоре девичьем. Случалось такое на селе, обычно кончаясь свадьбой. Но был случай, после которого надолго девки остереглись и мамаши построжели. В соседней деревне поутру после подобных именин сразу три девицы на выданье взвыли дурным голосом об утерянной чести. А парень не будь дурак, выбирать промеж них отказался. Мол, на кой мне такие, себя не блюдущие… Одна утопилась, дите под сердцем почуяв, а две другие ничего, оправились. Первая за вдовца вышла, а вторая бедняка работящего на приданное подманила. Живут, детей рожают и на мужей покрикивают. Паренёк тот все равно никому не достался, видать не одобрили боги его повадок. В ту же осень то ли сам по пьяни в омуте утоп, то ли подмогнул кто-то из свойственников обманутых девок.

По случаю совершеннолетия самого завидного на двадцать верст окрест жениха всякий страх и стыд опять позабылись. Скептически поглядывая на самых расфуфыренных девок, Данира украдкой плевалась. Исключительно из зависти. После полудня с кухни не выходила, едва успевая посуду мыть да новые кушанья готовить и выкладывать. Гульба шла размашисто, с поздравительными воплями и хвастливым одариванием виновника торжества. Песни петь начали, когда еще до пяти часов солнце не скатилось.

"Ой, укушаются гости дорогие, по хатам расползтись сил не будет. Так и полягут по саду, сеням да коровникам, кому где земля али пук сена приглянется. А завтрашним днем девки с ног собьются, опохмел по углам разнося. Тьфу!" Так думала Данира в окружении кастрюль, и до того противным показалось такое утро, что неосторожно пожелала чего угодно, кроме этой возни. Не знала девка как желание исполнится-обернется, не думала, что бояться надо большей беды! За полночь, когда жаровни потушили и последние бочки выкатили, измотанная рабыня добралась до чулана, больше напоминавшего собачью конуру. Со стоном вытянулась на охапке сена и провалилась в сон. Казалось, не успела глаза толком сомкнуть, как в каморку ворвалась толпа гогочущих мужиков и подростков во главе с именинником и его отцом. Внутри, естественно, оказалось тесно, так что Даниру, разморенную дремой и ничего не соображающую вытащили на двор. Грубо лапая за самые сокровенные места и пихая от одного к другому, оттолкали до сеновала, где швырнули на примятое кем-то сено. Твердо на ногах не держался никто, но языки ворочались, хоть и заплетаясь: