- Ответят, - кивнул Даэлин, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся. – Если не знают, то так и скажут, если почему-то не хотят отвечать – тоже. Конечно, я имею в виду друидов, за остальных не поручусь. Другой вопрос, что ответят только на то, о чем спрашивать будешь, так что заранее подумай.

- Ну, это нам знакомо, - понятливо усмехнулся Ратмир. – Благо, с тобой в эти игры наигрался.

***

Данира лежала на жесткой лавке, пытаясь не шевелиться. За опущенными веками плыли и плыли образы, голова начинала раскаляться и гудеть. К ней возвращались детские воспоминания, то, что благополучно забылось и не беспокоило. Год за годом проходила перед девушкой вся жизнь, так что она решила, что умирает. Но не умерла. Даже когда накатили в цвете и звуке воспоминания о недавних днях, смерти Дарены и нежданном, бессовестном насилии. Как говорила Трояна, первый раз Данира очнулась через сутки. Вскочила, оглядела себя безумными глазами и попыталась выбежать на улицу. Но, к счастью, не добежала, рухнув без сознания на пороге. Сама девушка этого не помнила, потому для нее первым пробуждением стал совсем другой момент.

Голова кружилась и кружилась, так что Данира никак не могла открыть глаза. Вокруг раздавались незнакомые шорохи и поскрипывания, удивительно сильно пахло травами и почему-то кровью. Затекшее тело ныло и подергивалось, невероятно зудела голова. Приоткрыв глаза, она попыталась сесть, но не смогла. Ощущение такое, словно мышцы живота готовы порваться при малейшем напряжении. Осторожно проведя дрожащей рукой по животу, Данира с ужасом обнаружила там свежую рану с плотно притянутыми друг к другу краями. Паника придала сил и девушке удалось откинуть покрывало и повернуть голову так, чтобы разглядеть собственное тело.

Желудок подкатил к горлу, в глазах потемнело и Данира едва снова не потеряла сознание. Усилием воли подавила подкрадывающуюся дурноту и убедила голову не кружиться. До боли стискивая зубы, принялась разглядывать себя. Наискось живота от ребер до самого паха тянулся воспаленный шрам, края часто схвачены суровой ниткой. В ужасе зажмурившись, девушка попыталась убедить себя, что это сон, насланное Вием видение. Осторожно приоткрыла один глаз. Свежий рубец никуда не делся, и Данира со стоном отвернула голову и уставилась в потолок. Она прекрасно поняла, что означает ровная, аккуратно зашитая полоса на ее животе. Маланий явно решил раз и навсегда позаботиться об отсутствии каких-либо последствий… мужских забав с подросшей рабыней. Но как могла Трояна подчиниться его желанию и изуродовать ученицу, пусть и бывшую? Девушка снова застонала. На звук из избы выглянула сама знахарка, и тут Данира поняла что по-прежнему лежит в ее сенях.

Убедившись, что девушка пришла в себя, Трояна вышла в сени, рявкнув на пытавшуюся последовать за ней Паратю. Печально и виновато посмотрела в глаза Данире. Та, растерянно поймав взгляд травницы, с трудом выдавила:

- За… за что? Зачем?

Приподняв уголок рта в невеселой гримасе, знахарка тихо ответила:

- Зачем – ты и сама поняла. За что – боги ведают. Не могла я отказаться, он бы тебя убил. Или своими руками, или шарлатанку какую наняв для задуманного дела, еще хуже было бы. Долго я думала, так и так прикидывала, а живой человек лучше мертвого. Пусть даже и…

- Калека, - еле слышно произнесла Данира, в чьем взгляде мешались недоверие, ужас и отвращение. - Бесполезная уродина. Лучше бы… не просыпаться.

- Не лучше! – отрезала знахарка, накрывая Даниру скинутым покрывалом. – Иначе боги бы тебя прибрали, мало кто жив остается после такого, без чародейства-то. А у тебя даже воспаления серьезного нет, заживает как на собаке. Свыкнешься.

Данира помотала головой. Сил отвечать не нашлось. Жить не хотелось. Да и зачем? В то же время, страшно от одной мысли о самоубийстве. Мало ли что Вий, слуга Чернобогов, за такое деяние присудит, еще земные беды медом сахарным покажутся. А что если… Если забыть все? Прошлый раз получилось случайно, когда шестилетняя девочка пыталась избежать боли и ненависти. Надо лишь снова совершить то, от чего так безуспешно предостерегала мама. Выйти из тела, посмотреть со стороны и… оборвать тонкую ниточку, возвращающую душу обратно. Рассудив так, Данира закрыла глаза, намереваясь совершить то, что один из проезжих сказителей называл странным словом медитация. И в ту же секунду поняла, что не сможет. Ушло, далеко и надолго, словно никогда и не было такого умения. В уши бесцеремонно вторгся яростный шепот Трояны:

- Говорила я тебе, решайся! Коли тюря ты безвольная, значит терпи безмолвно! А коли нет, так думай теперь, куда дальше жизнь повернешь, пока есть она у тебя еще.

Недовольно хлопнула дверь избы, изнутри донеслись голоса и тихое постукивание посуды. Снова скрежетнула дверь и Данира невольно взглянула в ее сторону. Теперь травница и преемница вышли вместе. У Трояны в руках небольшая кружка и высокий глиняный кувшин, слегка парующий. Паратя, чуть изгибаясь в сторону, несет деревянное ведро с водой. Несколько полотенец, перекинутых через шею, расшиты знаками, отгоняющими болезни и притягивающими жизненную силу. Будущая знахарка глядела на подругу испуганно и в то же время решительно, явно намереваясь помочь ей даже и против воли.

Больше Данира не верила сказкам, где добро побеждало зло. Неожиданно ей пришло в голову, что вряд ли гибель злодея такое уж утешение от него пострадавшим. Если зло совершилось, его ничем не искупить и не исправить. Шрамы души не залечить подобно телесным, они остаются, пока жива память человека. И под грузом проклятой памяти в девушке что-то сломалось, рассыпалось пеплом. Не хотелось ни мстить, ни прощать, ни вообще жить. Трояна, решив, что она вполне может окончательно выздоравливать на хозяйском подворье, отправила ее обратно. Данира сама дошла до Маланьева дома, тихо пересекла двор и уселась на ту самую лавочку, где так любила сидеть Дарена. Еще подумала про себя, как быстро жизнь человеческая наизнанку вывернуться может. Еще лето толком не началось, а уж нет на свете Дарены, да и той Даниры, в общем-то тоже…

Усевшись, девка больше не двигалась и ни с кем ни говорила. Целыми днями сидела и смотрела в одну точку, потихоньку теряя жизненные силы. Хозяин пытался то кричать, то бить погрузившуюся в себя рабыню, но она не реагировала. Не хотела. Не могла. Лишь изредка просыпалась слабая надежда на то, что Маланий забьет до смерти, но тот почему-то не шибко лютовал. Да и вообще словно стал остерегаться поднимать на Даниру плеть. Девушка не знала, что о сотворенном узнали на селе, несмотря на желание Малания скрыть произошедшее с рабыней.

Первому сельскому богачу многое прощалось, но такое зверство мимо ушей не пропустили, осудили дружно. Мало кто теперь здоровался с лютым хозяином, дел с ним старались не иметь, разве что совсем прижмет. Вокруг Бажена и Хмары образовалась пустота, бывшие друзья сторонились, а то и прямо избегали. Самому Маланию наплевать на людское мнение, но ради детей пришлось искать способ загладить поступок. В капище громко каялся, что бесы его попутали, идолов подновил, надеясь хоть часть людского почтения вернуть. И рабыню не трогал для того же.

Злился, конечно. Из-за какой-то дурной рабыни столько сложностей. Будто за человека её люд считает, а не отродье ведьмовское. Хмара злилась ещё больше, особенно когда отец настрого запретил девку трогать. Оставалось только мимо ходить да шипеть пожелания сдохнуть поскорее. Бажен избегал Даниру самостоятельно и в капище дары приносил вполне искренне. Ему та ночь вспоминалась урывками, но и тех хватало чтобы взвыть изнутри.

Паратя, через несколько дней заглянувшая проведать Даниру, потребовала у пробегавшей мимо холопки принести еды. Та кивнула, но вернулась с пустыми руками: