— Вам бы редкость для витрины, — сказал он. — Чтобы проходили и останавливались. Есть маленькие зеркальные ящерицы. Очень нарядные.

— Условия содержания?

Он рассказал. Требовались отдельное теплое помещение, определенная влажность и корм, который привозили раз в неделю из другого города.

— Пока не возьму.

— На реализацию. За самих зверьков вперед платить не нужно.

— А за их содержание нужно. Я сейчас не могу обеспечить все, что вы перечислили.

Поставщик закрыл страницу без обиды. Оказалось, ему было не обязательно спорить, если я отвечала прямо.

Мы выбрали двух молодых фонарных ежей и двух ручных почтовых птиц из разных выводков. Птицы привыкли к человеку, но еще не имели постоянного дома. Их должны были привезти небольшими партиями, после проверки записей целителя. Я уточнила порядок возврата питомнику и попросила внести его в договор.

— Вы долго собираетесь выбирать покупателя? — спросил поставщик.

— Столько, сколько понадобится, чтобы потом к вам не привезли голодное или искалеченное животное.

Он постучал пальцем по столу.

— Семь дней на пробное размещение. Дальше расчет. Если случай сложный, заранее сообщаете.

Мы записали и это.

Из тетради он вынул отдельный лист с флаконами. Знакомые названия чередовались с новыми. Я сравнивала их с записями сегодняшней проверки и просила инструкции даже к тем средствам, которыми пользовалась раньше.

— «Тихий блеск» сейчас хорошо берут, — сказал поставщик. — Шерсть аккуратная, искры не сыплются. Для выхода с питомцем в гости.

Я прочитала мелкие строчки. Разовое нанесение, обязательное снятие через сутки специальным средством. Не использовать при поврежденной коже. Показала Тильде предупреждение.

— Запомни: без средства для снятия не продаем. И инструкцию кладем каждому, даже если говорит, что уже знает.

— Сколько брать? — спросил поставщик.

— Шесть флаконов. Посмотрю, нужен ли он нашим покупателям.

Он предложил двенадцать, потому что на коробку действовала скидка. Я снова отказалась. Договор подписали без скидки, зато в нем не было лишнего товара, который мне пришлось бы уговаривать людей купить.

Позже я разложила счета на кухонном столе. Рядом открыла брачный договор, подписанный три года назад: унаследованный дом и доход от него оставались моей отдельной собственностью. Я перечитала этот пункт еще в первый вечер на Ремесленной. Теперь проверяла его без прежней паники. Дамиан мог считать мою работу неприличной, но распоряжаться помещением вместо меня не имел права.

Дом достался мне после смерти матери, когда мне было двадцать. Еще год я сама вела магазин, а после свадьбы сразу сдала его в аренду. За тридцать два оплаченных месяца, по шестьдесят крон за каждый, набралось тысяча девятьсот двадцать. Четыреста двадцать ушли на платежи по дому и прежние ремонты. Оставшиеся полторы тысячи лежали на отдельном счете; четыре месяца после отъезда арендатора новых поступлений уже не было.

Я не собиралась оплачивать открытие деньгами, о которых нам с Дамианом еще предстояло договариваться. Считала только свое. Полторы тысячи крон казались большой суммой, пока я не сложила ремонт, разрешение, подготовку, оборудование и первую закупку.

Пятьсот ушли до первого покупателя.

Я проверила еще раз. Не потому, что не верила цифрам: надеялась обнаружить ошибку в свою пользу.

Ошибки не оказалось. Оставалась тысяча, и мне предстояло беречь ее, одновременно покупая все необходимое. Зарплата Тильды и договор с Томасом уже ждали своей очереди.

Я закрыла тетрадь. На обороте ненужного рекламного листа написала часы работы. Один выходной. Перерыв в середине дня. Время, когда животных можно забирать после пробного размещения.

Потом перечеркнула обещание отвечать на обращения в любое время суток. Для ночной помощи существовал дежурный целитель. Я собиралась открыть магазин и хотела суметь проработать в нем дольше месяца.

Шторм первым оценил новую сетку на кухонном окне. Томас после повторного осмотра разрешил перенести его наверх, освобождая комнату для новых поступлений. Я поставила там знакомый ящик, воду и лоток; закрыла дверь спальни, чтобы не приходилось сразу осваивать все помещение.

Кот выбрал место под кухонным столом.

Я не спорила.

На седьмой день после моего ухода от Дамиана он впервые поел при мне. Вышел из-под стола, внимательно осмотрел руки, опустил голову к миске. Я сидела неподвижно, пока затекшая нога не начала болеть.

Когда Шторм закончил, он не спрятался сразу. Подошел к коврику у моих ног, вытянул вперед лапы. По пластине под ковриком прошла едва заметная искра. Кот встряхнулся и сел.

Я очень осторожно опустила руку.

Он понюхал пальцы. Я чувствовала исходившее от шерсти слабое покалывание, как перед грозой, когда долго идешь по сухой траве. Но касаться не стала. Дождалась, пока он сам потерся щекой о мой согнутый палец.

Прикосновение длилось меньше секунды.

Я улыбалась потом весь вечер и никому не смогла толком объяснить почему. Марта, которой я рассказала, только спросила, не пора ли и мне поужинать. Тильда хотела посмотреть, но я ее не пустила: у Шторма получилось выдержать одного человека, это еще не означало готовности знакомиться со всеми.

Внизу тем временем обживались первые птицы. Они ели, перекликались и по утрам требовали открыть шторку на окне. Один еж оказался любопытным, второй сворачивался при каждом громком шаге. Я записывала наблюдения, и рядом с ценами постепенно появлялось то, что действительно следовало знать будущему хозяину.

Не любит, когда берут сверху. Просыпается поздно. Принимает корм только из широкой миски. Пугается красной ткани.

Последнее Тильда подчеркнула дважды: ее рабочая косынка была как раз красной.

Вечером мы выбирали место для вывески. Старую, с катушкой и ножницами, сняли; под ней на дереве сохранились два отверстия от материнской доски.

— Можно заказать новую, — сказала Марта, стоя посреди улицы и щурясь. — У племянника моего заказчика рука хорошая.

Я уже приготовилась назвать цену, которой не могла превысить, но Тильда вынесла из кладовой старую вывеску.

Я и не знала, что арендатор сохранил ее.

На потемневшей доске были нарисованы лапа и распахнутое крыло. Краска местами стерлась, один угол расщепился. Я провела пальцем по маленькой выемке внизу. Ее оставила сама, когда в детстве ударила по доске молотком, помогая матери.

— Ее можно поправить, — сказала я.

Марта посмотрела на мое лицо.

— Можно.

Художник зашкурил доску, укрепил угол и обновил буквы. Взял меньше, чем стоило бы новое изделие. Когда я принесла вывеску домой, Тильда долго примеряла ее к пустому месту над дверью.

— «Лапа и крыло», — прочла она. — Сразу понятно, куда попал.

Я вспомнила, как Дамиан морщился от слова «лавка», и впервые за последние дни воспоминание не испортило мне настроение. Мне нравились эти буквы. Нравилось, что внутри будет пахнуть зерном, вымытым деревом и теплой шерстью.

Я попросила мастера повесить доску чуть ниже: с улицы так было лучше видно.

Второй осмотр госпожи Керн прошел быстрее первого. Она проверила сетки, слив, перегородки и записи о животных. Попросила Тильду показать, где хранятся лекарства целителя и где — обычные средства ухода. Девушка ничего не перепутала.

— Хорошо, — сказала инспектор.

Я ждала продолжения так напряженно, что она подняла глаза.

— Это означает хорошо. Разрешение заберете сегодня после трех.

Тильда за моей спиной тихо хлопнула в ладоши. Я обернулась, и она спрятала руки за фартук.

— Простите.

— Я тоже хочу, — призналась я.

Мы все-таки хлопнули друг друга по ладоням, когда за инспектором закрылась дверь. Потом обнаружили, что от волнения я забыла накормить себя, а Тильда — допить чай. Животные, к счастью, получили завтрак вовремя.

У палаты висело объявление о летней ярмарке. До нее оставалось больше двух месяцев. Принимали заявки от ремесленников, владельцев питомников и торговцев, имеющих действующее разрешение. Я задержалась у листа, пока люди обходили меня справа и слева.