— Причину писать?

Глядя на пустую строку, я впервые произнесла вслух, чужому человеку:

— У мужа другая женщина. Продолжать брак я не хочу.

Писарь записал. Не переспросил имени женщины, не покачал головой, не стал объяснять, как много браков можно спасти терпением.

Я была ему за это благодарна.

В графе для подписи вывела: «Элина Арден».

Он посыпал строку песком, стряхнул его и прижал к бумаге печать.

— Ваш экземпляр. Берегите.

Я убрала лист в папку, к перечню клеток и кормов.

Потом вернулась к торговке у входа, купила лепешку и съела половину, стоя возле каменной ограды. Она обжигала пальцы. Пришлось дуть на поджаренную корочку, прежде чем откусить.

Я доела. Сняла с рукава крошки. Снова наняла экипаж.

— На Ремесленную.

Над дверью еще висела вывеска последнего арендатора: ножницы, катушка и крупные золотые буквы. В витрине лежала забытая пуговица. Белая, с четырьмя дырочками.

Я поднялась на ступеньку и попробовала первый ключ. Он вошел наполовину. Второй повернулся, но дверь не поддалась, пока я не вспомнила, что ее надо приподнять за ручку.

Внутри было прохладнее, чем на улице. После тканей и лент остались длинные полки, пустой прилавок и гвоздики в стене. У заднего окна стояла наша старая скамья. На ней я в детстве сидела с ногами и следила, чтобы никто не просовывал пальцы в клетку к кусачему попугаю.

Теперь клетки не было. Только на побелке сохранился ее прямоугольный след.

Я оставила чемодан у лестницы. Папку положила на прилавок, подняла прижатую дверью циновку, расправила край. Под подошвой захрустела пыль.

Здесь предстояло мыть буквально все.

Раньше меня бы это не испугало. Я знала, сколько тряпок понадобится, в каком порядке двигать мебель, как не развезти грязь из торгового зала в чистую комнату. Сейчас не могла решить даже, с чего начать.

Поднялась наверх.

Квартира встречала закрытыми ставнями. Я распахнула их, и в кухню вошел вечерний свет.

Кровать под покрывалом была цела. Стол тоже. В шкафу оставались две чашки, щербатая миска и банка с солью, которую никто не забрал. Я подняла кувшин, посмотрела внутрь и поставила обратно. Сначала его требовалось вымыть.

Из крана ничего не потекло.

Я повернула ручку сильнее. Потом в другую сторону. Труба коротко стукнула под полом, и все.

Внизу хлопнула дверь.

— Есть кто?

Я высунулась на лестницу.

Марта Рун стояла посреди торгового зала с портняжной лентой на шее. В волосах над левым ухом у нее торчал карандаш, на фартуке белели нитки. Она посмотрела на чемодан, на мое лицо и сняла ленту, словно та внезапно мешала.

— Элина?

— Здравствуй.

— Ты надолго?

Я собиралась сказать что-то спокойное. О ремонте, который давно следовало начать. О том, что пока поживу здесь и посмотрю, как пойдет дело.

Вместо этого произнесла:

— У Дамиана другая женщина.

Марта зажала ленту в кулаке.

Я спустилась на две ступеньки и села. Здесь никто не предлагал кресла, зато можно было упереться спиной в стену.

— Я сегодня их застала. У нас дома.

— Сволочь.

— Марта…

— Все. Помолчу.

Она действительно замолчала. Постояла немного, потом присела рядом, прямо на ступеньку, хотя ее фартук тут же собрал пыль. Я вдруг начала объяснять ей, что брак длится всего три года, что мы ведь не были несчастны с самого начала, что он заботился обо мне. Слова путались. Мне самой было непонятно, зачем я защищаю его перед женщиной, которая еще ничего не спросила.

Марта слушала и только раз коснулась моей руки.

— Он знает, где ты?

— Да. Я сказала.

— Ночевать будешь здесь?

Я кивнула.

— Тогда тебе нужно белье. То, что лежит в шкафу, пыльное насквозь. И вода. Последний жилец перекрыл ее внизу, когда сдавал ключи. У него в моечной текло.

Она встала, отряхнула фартук и пошла в заднюю комнату. Я услышала, как скрипнула деревянная дверца под раковиной.

— Теперь попробуй наверху!

Я поднялась и открыла кран. Сначала из него вышел воздух, потом потекла мутная вода. Через минуту она стала прозрачной.

— Есть!

— Долго не оставляй. Внизу капает.

Вот и первая работа для водопроводчика. Я вытерла глаза тыльной стороной запястья, набрала воду в миску и начала мыть кувшин.

Марта вернулась к себе за бельем. На пороге обернулась:

— У меня заказчица придет через полчаса, я потом зайду. Ты поела?

— Лепешку.

— Мало. Принесу похлебки, у меня осталось с обеда.

Я хотела отказаться, но вместо этого сказала спасибо.

Она принесла похлебку в маленьком горшке, простыню и два полотенца. Не стала уговаривать идти к ней, только показала, как прикрыть вентиль, чтобы из протекающего соединения не сочилась вода всю ночь. Потом ушла принимать заказчицу.

Я осталась одна.

За стеной звучали голоса, звякали ножницы. С улицы тянуло теплым камнем и речной сыростью. В своей прежней спальне я почти не слышала города: окна выходили в сад.

На соседнем дворе женщина звала сына ужинать. Я ела похлебку, сидя на краю старого стула, и прислушивалась к чужим голосам.

Потом спустилась за чемоданом.

На прилавке лежала папка. Я раскрыла ее на своих расчетах и нашла строку о ремонте. Сумма показалась смешной. Я учла свежую краску и новые крепления для полок, а про воду не подумала.

Пришлось дописать: «Осмотр труб».

От этих двух слов я снова заплакала. На этот раз тихо, не закрывая рот. Слезы капали на край листа, и я отодвинула его, чтобы не испортить.

Я вымыла лицо, закрыла папку и отнесла ее наверх.

Ночью спала плохо. Просыпалась от грохота запоздалой телеги, от чужого смеха под окном, от звука, которого вообще не было. Один раз потянулась к другой стороне кровати и ударилась пальцами о стену. Здесь узкую кровать всегда ставили вплотную.

На улице начинался дождь.

С утра пришлось искать чистую одежду в чемодане. Вещи, которые я укладывала почти не глядя, оказались удивительно неподходящими. Одно платье требовало застегивать пуговицы на спине. У второго были слишком широкие рукава, которыми легко зацепить клетку.

Я надела вчерашнее, повязала сверху найденный в кухонном ящике фартук и спустилась.

До обеда хотела хотя бы вымыть прилавок и узнать, когда работает торговая палата. Профессиональное свидетельство лежало в папке, но разрешение на магазин давно не действовало. Я еще помнила, где находилась контора Томаса Белла. Он знал мои руки и работу. Возможно, согласился бы осмотреть помещение, когда здесь станет чище.

Я зажгла маленькую лампу на прилавке. Ее тусклый камень все еще работал, хотя света хватало только на угол у стены. Снаружи дождь затемнил стекла, а ставни на второй витрине заклинило.

Посыльный Дамиана приехал, когда я оттирала липкий след от старого ценника.

Ему пришлось дважды позвать меня: я не сразу узнала его голос за шумом воды в ведре.

— Госпожа Арден, вам письмо. Господин просил дождаться ответа.

Он положил на сухую часть прилавка плотный конверт.

Внутри были две бумаги. На первой, заверенной палатой, сообщалось, что Дамиан подписал согласие. Расторжение брака назначили на четырнадцатый день, считая день подачи заявления первым.

Я прочитала уведомление до конца и перевернула лист, хотя оборот был пуст.

Подписал.

Весь вечер я боялась, что он откажется, что придется снова ехать к нему, объяснять, ждать. Теперь он согласился, и у меня задрожали губы.

На второй бумаге, написанной его рукой, предлагалось сохранить мое содержание. Дамиан писал, что не хочет, чтобы я нуждалась или принимала поспешные решения. Он брал на себя расходы на приличное жилье, гардероб и обычные покупки. Условием было обязательство не заниматься публичной торговлей животными: подобное занятие неизбежно связывали бы с его фамилией даже после нашего развода.

«Пожалуйста, подумай о том, как это будет выглядеть», — написал он в конце.