— Там есть кровать.

— Элина, посмотри на меня.

Я посмотрела.

— Ты сейчас уйдешь, а к вечеру об этом заговорит весь город. Через неделю мы помиримся. А разговоры останутся.

Я зажала перчатки под папкой, чтобы не потерять.

— Я не знаю, что будет через неделю. Сегодня я здесь не останусь.

— Подожди хотя бы до завтра.

Почти ту же просьбу он произнес, когда мне пришла первая бумага от бывшего арендатора. Подожди до завтра, у меня трудный день. Потом был другой трудный день, подготовка к приему, поездка. Четыре месяца ключи от магазина лежали в моем ящике, а я подбирала подходящий момент.

Я вышла из кабинета.

Дамиан не пошел следом.

В спальне пахло свежим бельем и ирисами. Их срезали утром. Высокие стебли стояли в вазе у зеркала, и один цветок наклонился так низко, что почти касался крышки моей шкатулки.

Я открыла шкаф и долго смотрела на платья.

Чемодан нашелся на верхней полке. Я тянула его на себя, пока не зацепила локтем вешалку. Платье соскользнуло, легло на пол. Я наступила на подол и услышала, как треснул шов.

Тогда и заплакала.

Не в кабинете, не перед Селестой. Над зеленым платьем, которое надевала на наш последний общий ужин. Оно нравилось Дамиану. Я сама спросила его, нравится ли, прежде чем заказать второе в похожем цвете.

Пришлось сесть на пол. Чемодан остался торчать на верхней полке. Я зажимала рот ладонью, чтобы в коридоре не слышали, но от этого только сильнее перехватывало дыхание.

Я все еще любила его. За дверью оставался человек, который сказал, что продолжит встречаться с другой женщиной, а мне хотелось, чтобы он пришел, сел рядом и обнял меня. Я знала, что в первую секунду смогла бы забыться у него на груди.

И боялась этой секунды.

Умывшись, я достала небольшой дорожный чемодан из-под кровати. Большой задвинула обратно. Взяла два простых платья, белье, чулки, ночную рубашку, щетку для волос. Сверху положила мамин шерстяной платок: на Ремесленной по вечерам бывало сыро.

Документы хранились в нижнем ящике моего письменного стола. Свидетельство о браке, договор, банковская книжка, бумаги на магазин. Я аккуратно сложила их в отдельный конверт. Старое профессиональное свидетельство нашлось под письмами: плотный лист с потертой складкой и моей девичьей фамилией.

Элина Верес.

Я провела по буквам большим пальцем. В восемнадцать лет, когда получила эту бумагу, мне казалось, что самое трудное уже позади. Мама велела не зазнаваться и дала первого самостоятельного клиента — крошечного ежа, который при виде полотенца начинал светиться так ярко, что слезились глаза.

Я тогда справилась. Не сразу, но справилась.

В ящике лежали и ключи. Три на плоском железном кольце, с привязанной красной ниткой. Я положила их в карман дорожного платья.

В дверь осторожно постучали.

— Госпожа, велеть подать карету?

Горничная стояла на пороге, прижимая к груди сложенную простыню. Она посмотрела на чемодан, потом на меня, но ничего не спросила.

— Мне нужен наемный экипаж.

— Но господин распорядился приготовить для вас…

Она не договорила.

Я очень устала от одного только звука слова «господин».

— Позови, пожалуйста, экипаж с площади. Я заплачу сама.

— Хорошо, госпожа.

Мне захотелось спросить, давно ли она знала. А потом я представила, как заставляю ее выбирать слова, выслушиваю извинения или уверения, что она ничего не замечала, и отказалась от этой мысли.

— Зеленое платье не отдавай в стирку. Я порвала его. Тут нужна починка.

Она посмотрела на ткань у шкафа.

— Убрать в гардеробную?

— Да.

Я вдруг поняла, что собираюсь уйти навсегда и при этом объясняю, куда положить платье. От этой нелепости снова защипало глаза.

Когда горничная вышла, я сняла браслет.

Застежка долго не поддавалась. Утром Дамиан застегнул ее одним движением, еще и поцеловал внутреннюю сторону моего запястья. Я торопилась на примерку и засмеялась, потому что от прикосновения стало щекотно.

Теперь я оставила браслет на шкатулке. Кольцо тоже сняла, но убрать его рядом не смогла. Завернула в носовой платок и положила в карман.

Я не знала, что делают с обручальными кольцами в тот день, когда уходят. Не хотела задерживаться здесь ради правильного решения.

В передней меня догнал Дамиан. На нем уже был темный камзол с серебряной застежкой у горла.

— Куда ты едешь сначала?

— В городскую палату.

Он посмотрел на папку у меня под мышкой.

— Зачем?

Вопрос был тихим, и от этого я испугалась сильнее, чем от крика. Пришлось сжать ручку чемодана обеими руками.

— Подать заявление на развод.

Дамиан не ответил. Впервые за весь разговор мне показалось, что он действительно меня услышал.

— Ты решила это за час?

— А ты восемь месяцев решал, что мне можно ничего не говорить.

Я пожалела о резкости, едва договорила. По привычке: сейчас он нахмурится, день будет испорчен, лучше сказать иначе. Я даже открыла рот, чтобы смягчить сказанное.

И закрыла.

— Не делай из этого представление, — произнес он.

— Я поеду к писарю, Дамиан. Представления не будет.

Он подошел ближе.

— Развод ничего не исправит.

Я кивнула. С этим спорить было трудно.

— Я знаю.

За открытой входной дверью скрипнули тормоза экипажа. Горничная появилась на верхней ступеньке и замерла, увидев нас.

Дамиан забрал у меня чемодан. Я дернулась, но он только перенес его к двери и передал извозчику.

— Позволь хотя бы отвезти тебя самому.

В его голосе наконец прозвучало что-то знакомое. Забота, которую я привыкла принимать без проверки. Мне стало так больно, что я опустила голову, спрятав лицо под краем шляпы.

— Не надо.

Он придержал дверь экипажа, пока я садилась.

— Напиши, когда успокоишься.

Я поправила подол, чтобы его не защемило дверцей.

— В городскую палату, пожалуйста, — сказала извозчику.

Перед палатой торговали горячими лепешками. Пожилая женщина переворачивала их широкой лопаткой, а мальчик рядом пытался незаметно отломить поджаренный край.

Я смотрела на них, пока расплачивалась за дорогу, и вдруг поняла, что ничего не ела после завтрака. От запаха теста затошнило.

Внутри было прохладно. Посетители сидели на скамье вдоль стены, переговаривались, перекладывали бумаги. Писарь за стойкой попросил меня подождать.

Никто даже не посмотрел в мою сторону.

Я села на край скамьи, пристроив чемодан между ног.

Когда меня позвали, я сразу сказала:

— Мне нужно расторгнуть брак.

Писарь, сухощавый пожилой человек с чернилами на манжете, поднял глаза.

— Ваше имя?

Я назвала.

Он задержал перо над листом всего на мгновение. Этого хватило, чтобы у меня загорелось лицо.

— Свидетельство при вас?

Я положила перед ним конверт.

Он вынул нужную бумагу, остальные вернул мне. На свидетельстве стояли две подписи: моя, старательная, и быстрый росчерк Дамиана.

Я отвела взгляд.

— Заявление обоюдное?

— Пока мое. Я сказала мужу, что подам его. Он еще не подписал.

— Уведомление отправим сегодня. Если супруг подтвердит согласие, расторжение зарегистрируют на четырнадцатый день, считая нынешний первым. Окончательная дата будет в уведомлении. Если возникнут возражения, потребуется отдельное рассмотрение.

— Я должна буду вернуться к нему до этого дня?

Писарь отложил перо.

— Нет. Укажите, куда доставлять вам документы.

Я назвала Ремесленную улицу и номер дома.

— Вы имеете право там проживать?

Я подала ему бумагу о наследстве. Он посмотрел на нее, сверил имя и вписал адрес.

— Помещение ваше. Этого достаточно.

Мне стало немного легче. Всего одна простая вещь оказалась ясной: сегодня вечером мне было куда пойти, и ничьего разрешения для этого не требовалось.

Писарь спросил еще о детях и совместном имуществе. Я ответила, что детей нет, а имущественное соглашение мы пока не обсуждали. Он отметил это в заявлении, не заставляя решать все немедленно.