Первым покупателем стал мужчина за щеткой. Он не знал о проверке, долго выбирал между двумя ручками и ушел, так и не спросив ничего о моей жизни. Я была ему почти благодарна за равнодушие.

Потом пришла женщина, забравшая задаток за почтовую птицу.

Она держала тот же сверток с покрывалом, но в этот раз не прижимала его к груди.

— Я получила вашу записку. Можно увидеть заключение?

Я дала выписку. Она прочла все, включая мелкую строку внизу, уточнила, наблюдались ли новые симптомы, и только потом подошла к клетке.

Птица узнала ее голос. Перебралась на ближнюю жердочку, вытянула шею и коротко свистнула. Женщина закрыла глаза на мгновение.

— Я думала о ней всю неделю, — призналась она. — И злилась на вас за это.

— Понимаю.

— Нет, наверное, не понимаете. Мне очень хотелось, чтобы вы сказали: все это ерунда, забирайте. А вы вернули деньги. Пришлось самой решать, чего я боюсь больше.

Я не знала, что ответить. Она и не ждала немедленного ответа.

Мы заново согласовали условия передачи, без скидки за испуг и без надбавки за верность. Хозяйка еще раз показала, как будет менять воду, как закроет окна и что сделает, если птица откажется есть. Я выдала знакомую жердочку и записала время контрольного визита.

Когда клетку унесли, Тильда посмотрела на освободившееся место.

— Теперь можно заказать еще птиц?

— Сначала дождемся завершения пробного срока. И посмотрим, есть ли заявки.

Она вздохнула.

— Я знала, что вы так скажете.

— Зачем спросила?

— Вдруг вы сегодня добрее обычного.

Я рассмеялась. Она тоже. Впервые за неделю мы могли спорить о количестве птиц, а не о том, разрешат ли вообще кого-нибудь передавать.

После обеда пришел покупатель, который все это время держал свой флакон запечатанным, ожидая ответа. Получив сообщение о результатах, он все-таки решил вернуть покупку. Я отдала деньги и внесла последнюю отметку: теперь все четыре проданных флакона вернулись. Облегчение оказалось сильнее досады на еще один возврат.

К вечеру я написала двум небольшим питомникам, с которыми познакомилась через поставщиков. Один выращивал ручных почтовых птиц, второй — фонарных ежей. Они спрашивали о возможности собирать постоянные партии корма из нескольких видов сырья, чтобы не держать на месте лишние мешки.

Раньше я откладывала ответ: казалось, для таких заказов нужен более крупный магазин. Теперь посчитала объемы и поняла, что один пробный месяц можно организовать без нового помещения. Я предложила обсудить условия на ярмарке, если моя заявка будет одобрена, и честно указала предельный размер партии.

Это были всего лишь письма. Заказами они еще не стали. Но писать о возможной работе оказалось приятнее, чем в очередной раз объяснять, почему я не виновата.

С материалами из канцелярии Дамиана меня ознакомили через два дня.

Я пришла в палату, рассчитывая оставить дополнительную копию журнала, а госпожа Керн попросила подождать. Через несколько минут принесла папку, уже включенную в дело по официальному запросу.

— Здесь есть документы, касающиеся служебного обращения в отношении вашего магазина. Вы имеете право дать пояснение.

На первом листе находилась копия предупреждения о спорной процедуре и приложенных сведений о жалобах. Оно поступило в канцелярию совета для проверки обслуживания животных на предстоящих общих мероприятиях. В перечне подрядчиков стояло «Белое перо».

На полях — почерк Дамиана.

Я узнала его прежде, чем прочла слова.

«До ярмарки действующее обслуживание сохранить. Оснований для изменения договоренностей на текущем этапе не усматриваю».

Дата соответствовала сорок четвертому дню моей новой жизни. На следующий день после нашего разговора в малой гостиной.

Письмо с требованием срочно ограничить мой магазин он отправил четырьмя днями позже.

Я смотрела на две даты. До этой минуты во мне оставалась неприятная, почти детская надежда: он мог не знать всей истории, поверить Селесте, принять ее объяснение. Это не оправдывало давление, но оставляло место ошибке.

Теперь ошибка выглядела иначе. Ему предъявили риск, связанный с сетью, и он собственноручно решил сохранить обслуживание. Когда тот же риск использовали против меня, потребовал незамедлительных мер.

— Он читал само предупреждение? — спросила я.

Инспектор указала на отметку у верхнего края.

— Резолюция нанесена на лист с изложением риска. Подпись подтверждена канцелярией, страницы зарегистрированы единым приложением. Оценку полномочий даст совет, если материалы будут направлены туда. Палата сейчас устанавливает обстоятельства обращения.

Я кивнула, не сразу найдя голос.

— В моем пояснении нужно написать о его предложении закрыть магазин?

— Если вы считаете разговор связанным с последующими действиями, можете изложить его как свое свидетельство. Отдельно от того, что подтверждено документами.

Я взяла чистый лист. Описала время встречи, предложение содержания, условие прекращения торговли и свой отказ. Не стала включать пирожные, ложку слева от чашки и то, как он спросил о хорошем прошлом. Эти детали были правдой, но не объясняли служебное письмо.

Подписав, я вдруг почувствовала себя предательницей.

Чувство было таким знакомым, что я даже не испугалась. За три года я привыкла беречь Дамиана от неудобства. Если на приеме кто-то обижался, я сглаживала. Если он забывал обещание, объясняла его занятостью. Теперь рука все еще хотела закрыть папку, словно чужой подписи там не было.

Я убрала руку на колени.

— Пояснение останется в деле, — сказала госпожа Керн.

— Да.

На улице дул теплый ветер. Я дошла до воды, села на низкую ограду и некоторое время смотрела, как лодочник отталкивается шестом от берега. Впервые за много дней мне не хотелось ни плакать, ни спорить. Хотелось, чтобы правда перестала требовать от меня еще одного усилия.

Она не перестала. Пришлось встать и идти в магазин.

На ужин в «Сосновый двор» я приехала в среду, на шестьдесят первый день после ухода от Дамиана.

Договорились заранее. Тильда согласилась открыть магазин следующим утром, Марта — зайти к Шторму после вечерней работы и проверить миски. Сложных приемов на эти часы не было. В сумке у меня лежали чистая рубашка и гребень; я дважды перекладывала их, прежде чем признала, что беру не случайно.

Рейнар встретил меня у ворот. На рубашке у него было мокрое пятно, волосы выбились из перевязи.

— Я собирался выглядеть лучше, — сказал он. — Но один молодой грифон решил, что ведро воды принадлежит ему.

— Выиграл?

— Грифон? Да. Полностью.

Он поцеловал меня, забрал сумку, не заглядывая внутрь, и повел к дому. По дороге мы остановились у Вестиного загона. Она стояла в тени, перебирая клювом перья на груди. Увидев Рейнара, подошла к ограде, но не позволила сразу провести ладонью вдоль шеи. Он подождал, потом коснулся там, где она сама подставилась.

Я заметила это и промолчала. Сегодня не хотела превращать каждую минуту рядом с ним в профессиональную оценку.

— Томас разрешил короткие свободные попытки полета, когда она сама будет готова, — сказал Рейнар. — Без седла. Пока больше бегает и расправляет крылья.

— Это тоже работа.

— Знаю. Иногда мне хочется привязать себе на рукав записку с этими словами.

Мы постояли у ограды, пока Веста не потеряла к нам интерес. Потом Рейнар спросил, хочу ли я пройти к дальнему лугу до ужина. Я согласилась.

За хозяйственным двором тропа поднималась к широкой поляне. Здесь не было ни клеток, ни столов с бумагами. Только трава, нагретые за день камни и сосны, от которых пахло смолой.

Рейнар остановился у большого плоского валуна.

— Ты видела меня только таким, — сказал он, слегка коснувшись собственной груди. — Я подумал… Если тебе интересно, могу показать другой облик. Здесь достаточно места, животные далеко.