Он кивнул.

Никакой борьбы не произошло. Я положила коврик у выхода, оставила немного обычного корма в стороне и отошла. Через несколько минут еж показал нос, сердито засопел и позволил закончить осмотр без принуждения.

Потом проверяли Шторма.

— Он не продается, — сказала я.

— Он живет в том же здании. Нужно учесть контакты.

Это было разумно. Мне все равно хотелось закрыть дверь перед чужими руками.

Мы поднялись наверх. Я заранее убрала металлическую застежку с переноски, постелила на стол привычное полотенце и объяснила, на какой звук кот реагирует. Целитель не усмехнулся, не сказал, что со всеми кошками одинаково. Дал Шторму понюхать руку и осмотрел сначала издалека.

Кот позволил коснуться плеча, потом напрягся. Мы остановились. Повторили позже, когда он снова подошел к миске. Полный осмотр занял вдвое больше времени, чем мог бы, зато закончился без удара и искр по всей комнате.

Внизу госпожа Керн проверяла шкафы. Спорный состав она опечатала отдельно, перечислив каждый флакон и его состояние. Коробки с безопасными кормами остались на месте. Продажу щеток, переносок и наполнителя никто не ограничил.

— Почему семь дней, если сегодня все выглядит нормально? — спросила я.

Целитель снял перчатки.

— Нужно сопоставить обращения, дождаться наблюдений и исключить общую заразную причину. Одного осмотра недостаточно. Срок установлен для этой проверки, он не означает, что я нашел болезнь у ваших животных.

Я повторила это Тильде после их ухода. Потом повторила себе.

Торговый зал казался слишком тихим. Из него временно убрали животных в разделенные помещения, чтобы сократить контакты и упростить наблюдение. На пустых подставках остались светлые прямоугольники, где раньше стояли клетки. Покупатели замечали их раньше, чем товар.

В тот день мы продали два мешка наполнителя, несколько мерок корма и одну дешевую щетку.

Я посчитала выручку, вычла стоимость товара и поняла, что даже при такой торговле запас еще не закончится завтра. Это должно было успокоить. Не успокоило.

Рейнар приехал в понедельник к вечеру. Я услышала его голос внизу и вдруг рассердилась еще до того, как увидела.

Мне не хотелось, чтобы он снова застал меня среди неприятностей. Не хотелось объяснять, почему у меня на рукаве засох корм, а на кухне немытая чашка с утра. Еще меньше хотелось услышать, что он предупреждал.

Он этого не сказал.

— Томас просил передать, что завтра сможет зайти только после пяти. Срочный выезд за город.

— Мне уже сообщили.

Рейнар остановился у лестницы.

— Я могу помочь сегодня?

— Все сделано.

Это было неправдой. Мне предстояло забрать из мастерской дополнительные отводящие пластины и переносную перегородку, которую Томас рекомендовал для спокойного осмотра птицы. Доставка стоила немного, но я никак не могла решить, заплатить или тащить самой в два приема.

Рейнар посмотрел на список у меня в руках.

— Я все равно с повозкой. Если нужно что-то привезти…

— Не нужно.

Он замолчал. Я чувствовала, что сейчас надо остановиться, но вместо этого сказала:

— Мне не нужен еще один человек, который будет проверять, достаточно ли хорошо я справляюсь.

Лицо у него изменилось.

— Я привез сообщение, Элина.

Тишина после этих слов оказалась хуже ссоры.

Он положил на стол маленький конверт от Томаса, который тот на всякий случай передал с подробностями. Потом надел перчатки.

— Я не хочу разговаривать так. Позови, когда будешь готова сказать, что тебе нужно, а не угадывать за меня, зачем я пришел.

Он ушел без хлопнувшей двери.

Я осталась стоять на середине лестницы. Снизу Тильда тихо переставила весы. Наверное, слышала. От этого захотелось провалиться еще глубже, хотя казалось, что глубже уже некуда.

Я закончила кормление, проверила воду, закрыла кассу. Потом села за стол и обнаружила, что все сделанное за день не отменило одного простого факта: я обидела человека, который мне дорог.

Можно было объяснить это усталостью. Усталость была настоящей. Резкость от этого не становилась справедливой.

Я написала ему коротко: «Прости. Ты не проверял меня, и я это знаю. Я испугалась, что опять придется быть благодарной за каждый шаг, и отнеслась к тебе так, будто ты уже потребовал плату. Мне нужно поговорить. Если сможешь, приезжай завтра после пяти».

Потом дописала отдельной строкой: «И мне действительно нужна перевозка оборудования. Я должна была просто попросить».

Записку отдала вечернему перевозчику, который регулярно отвозил заказы в сторону «Соснового двора». За доставку заплатила обычную цену и сохранила квитанцию среди хозяйственных расходов, хотя причина была совсем не хозяйственной.

После этого стало не легче, а тише.

Я поднялась к Шторму. Он лежал на моей неразобранной постели, заняв как раз то место, куда хотелось упасть. Пришлось сесть рядом. Кот открыл один глаз и потянулся, упираясь задними лапами мне в бедро.

Я осторожно провела рукой по шерсти. Под ладонью тепло распределялось ровно, без болезненных плотных участков. Обычный здоровый кот, которому не нравились резкие звуки и закрытые двери. Я могла знать о нем многое, но даже ему не могла обещать, что больше никогда не испугается.

Я погладила его еще раз и расплакалась.

Сначала тихо. Потом пришлось закрыть лицо полотенцем, чтобы не слышать собственного всхлипывания. Я плакала по дому, которого у меня больше не было, по матери, с которой нельзя было посоветоваться, по магазину, слишком быстро ставшему поводом для чужих писем. И немного — от стыда перед Рейнаром.

Шторм ушел под стул. Я не стала звать его обратно.

Когда слезы закончились, в комнате уже стемнело. Я вымыла лицо, съела кусок хлеба с сыром и легла. Ничего не решилось. Но впервые за несколько ночей я заснула до того, как начала мысленно отвечать на все возможные вопросы палаты.

Утром Марта попросила у меня большие ножницы.

— Твои где?

— У подмастерья. Он унес точить, обещал к восьми, уже половина десятого. А у меня к полудню три примерки.

Она выглядела сердитой и уставшей. Я нашла ножницы, протянула ей и спросила, не помочь ли с булавками или упаковкой.

— У тебя свое дело стоит, — отмахнулась Марта.

— Покупателей пока нет. Десять минут могу.

В ее мастерской пахло паром от утюга. На длинном столе лежало темно-зеленое платье, рукав которого никак не хотел соединяться с проймой. Марта велела мне придержать ткань и перестала разговаривать, считая стежки.

Я держала край, следила, чтобы не сместилась подкладка, и впервые за несколько дней делала что-то, от чего не зависели репутация, разрешение и судьба магазина. Требовалось просто не тянуть ткань.

— Вот так, — сказала Марта. — Теперь отпусти.

Она расправила рукав и посмотрела на меня.

— Ты сегодня хоть спала?

— Спала.

— Уже хорошо.

Я рассказала ей, что нагрубила Рейнару. Марта слушала, продолжая работать.

— И что теперь?

— Написала ему.

— Тогда дождись ответа. Не придумывай его сама, пока человек едет.

В дверь вошла заказчица, и разговор закончился. Марта сразу стала внимательной, деловой, занялась примеркой. Я вернулась в магазин с чужим обрезком нитки на рукаве и неожиданным облегчением от того, что не вся жизнь вокруг была моей бедой.

Тильда уже обслуживала госпожу Орту. Та сравнивала две смеси и настаивала, что раньше семечки были крупнее. Девушка взяла прошлую накладную, показала сорт, объяснила разницу между партиями. Не позвала меня сразу, не попыталась отделаться шуткой.

Я остановилась у двери и дослушала.

Покупательница выбрала привычный корм. Уже уходя, спросила, правда ли нас собираются лишить разрешения навсегда.

— Проверка еще идет, — ответила Тильда. — Сейчас передача животных приостановлена до конца недели. Вот уведомление, можете прочитать.