Я смотрела на маленькое пятнышко меда возле края тарелки.

— А жалоба?

— Когда ты прекратишь эти процедуры и перестанешь спорить с сетью, предмет конфликта исчезнет. Я поговорю с Селестой. Она разумная женщина.

Мое имя он произносил мягко. Ее — с привычным уважением к человеку, с которым можно договориться о делах.

— И что мне делать в загородном доме?

— Жить спокойно. Отдохнуть. Мы оба наговорили лишнего. Со временем можно будет решить остальное.

— Восстановить брак?

Он не сразу ответил. Потом кивнул.

— Я не исключаю такой возможности.

Слова должны были обрадовать меня. Это было видно по тому, как он чуть смягчил взгляд: Дамиан сделал великодушный шаг и теперь ждал, что я помогу ему не чувствовать неловкости.

Я взяла чашку, обнаружила, что не могу пить, и поставила обратно.

— А Селеста?

— Это отдельный разговор.

— Для кого?

Дамиан провел рукой по подлокотнику.

— Элина, не превращай все в допрос. Я предлагаю тебе выход из положения, в которое ты поставила себя сама.

Теперь он был узнаваемее. Тот внимательный мужчина у окна никуда не исчез; просто его внимательность имела предел, и я опять до него дошла.

— Положение — это мой магазин?

— Магазин, спор с профессиональной сетью, публичные подозрения. Ты понимаешь, как это выглядит после нашего развода?

— А как выглядела твоя связь до него?

Он откинулся в кресле.

— Я не горжусь тем, что причинил тебе боль.

Мне хотелось услышать это шесть недель назад. Сейчас слова все равно задели, и я почувствовала, как защипало под веками. Пришлось смотреть мимо него, на знакомый рисунок обоев.

— Тогда почему ты предлагаешь мне снова жить так, чтобы тебе было удобно?

— Я предлагаю тебе безопасность.

— С условием закрыть дело, которое мне нужно.

— Ты можешь заниматься животными дома. Заведи хоть десять. Наймем смотрителя, устроим помещение.

Я медленно выдохнула.

Он действительно считал это решением. Заменить профессию увлечением, покупателей — прислугой, доход — содержанием. Пожалуй, именно поэтому с ним было так трудно спорить: он не слышал в своем предложении ничего унизительного.

— Селесте ты помогаешь работать, — сказала я. — Почему мне предлагаешь перестать?

Дамиан посмотрел на меня с усталостью.

— У нее другой масштаб. И опыт управления.

— Который появляется, когда человеку дают управлять.

— Я никогда не запрещал тебе учиться.

Я едва не начала перечислять каждый разговор, каждый прием, на котором от меня требовалось быть красивой и свободной от собственных забот. Потом поняла, что мы можем просидеть здесь до вечера: он найдет для каждого случая отдельное разумное объяснение.

— Мне не нужно, чтобы ты согласился с моей оценкой прошлого, — сказала я. — Я не перееду в загородный дом. И магазин не закрою.

Дамиан взял со стола конверт. Бумаги внутри шелестнули.

— Ты даже не спросила, о какой сумме идет речь.

— Она не изменит ответ.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В зеленых глазах на мгновение проступил узкий вертикальный зрачок; Дамиан редко позволял драконьей природе проявиться в человеческом облике. Раньше меня это завораживало. Теперь я заметила, что сильнее сжала край сумки, и заставила себя отпустить.

— Кто тебе помогает? — спросил он.

Я удивилась перемене темы.

— В чем?

— Во всем этом. Ты стала говорить чужими словами.

Мне вдруг стало спокойно — не приятно, но очень ясно. Даже мой отказ ему требовалось приписать кому-то другому.

— Я говорю своими словами. Ты просто раньше слышал от меня другое.

Он встал. Я тоже поднялась.

— Хорошо, — сказал Дамиан. — Тогда не удивляйся, если проверка пойдет обычным порядком. Я не смогу каждый раз вставать между тобой и последствиями.

— Я не просила тебя вставать между мной и проверкой.

У двери он все-таки произнес мое имя так, как произносил когда-то после ссор: тише, без нажима.

Я остановилась.

— Ты правда считаешь, что у нас не было ничего хорошего?

Это был нечестный вопрос. Но я не хотела отвечать нечестно.

— Было. Поэтому мне так больно.

Он опустил глаза. Я ждала еще чего-нибудь — признания, что именно он разрушил хорошее, или хотя бы вопроса, как мне теперь живется без него. Дамиан промолчал.

Я забрала накидку и вышла.

На улице пришлось остановиться возле ограды. Руки дрожали, ноги казались чужими. Я прислонилась к холодному камню и переждала, пока смогу идти без страха упасть.

Мне не стало сразу легко. Я все еще помнила пирожные и ложку слева от чашки. Но возвращаться в дом ради этих воспоминаний больше не хотела.

В магазине меня ждал покупатель с порванным ремнем переноски. Он купил ее неделю назад, нагрузку не превысил, и шов действительно разошелся по неудачно проклеенному краю.

Я обменяла переноску, оформила возврат поставщику и только потом поднялась наверх умыться. В зеркале оказалось обычное бледное лицо с размазанной у глаза тушью. Я стерла ее влажным уголком полотенца.

Тильда постучала и просунула в дверь кружку.

— Марта сказала дать вам чай, но не спрашивать, что случилось.

— Очень тонко с ее стороны.

— Я могу сказать, что сама придумала.

Я улыбнулась и взяла кружку.

Девушка помедлила.

— В четверг меня не будет после четырех. Я предупреждала про сестру.

— Помню.

— Просто сейчас проверка. Если нужно, я могу…

— Мы договорились. Иди в четыре.

Она кивнула с облегчением. От того, что хотя бы один человек в этом доме мог не угадывать, действительны ли прежние договоренности, мне стало немного лучше.

Остаток дня я провела с бумагами. Оказалось, в одной записи мы неверно указали число доставки корма: Тильда переписала дату счета вместо даты получения. К жалобе это отношения не имело, но я все равно исправила запись с пояснением и подписью, оставив прежнее число читаемым.

На другой странице обнаружилась моя собственная ошибка. В день второго возврата я отметила деньги в кассовой книге, а в журнале товара поставила только фамилию покупательницы. Из-за этого нельзя было сразу понять, флакон уже вернулся или еще оставался у нее.

Я почувствовала неприятный укол. Все последние дни убеждала себя, что нас спасет безупречный учет, а он оказался обычным человеческим учетом, с пропусками и исправлениями.

Томас выслушал меня и попросил показать обе записи.

— Они дополняют друг друга. Приложим копии обеих.

— Это выглядит плохо.

— Это выглядит как исправленная неполная запись. Плохо будет, если ты сейчас начнешь переписывать весь журнал начисто и выдашь новую страницу за старую.

Я отодвинула чистый лист, который уже успела положить рядом.

Он сделал вид, что не заметил.

Мы снова пересчитали флаконы. Один запечатанный находился в лаборатории, второй — в закрытом шкафу магазина. Возвращенные стояли отдельно с пометками. Покупатель, который пока держал нераспечатанный флакон дома, письменно подтвердил, что пользоваться им не будет; я сохранила его ответ.

— А если меня спросят, почему вообще решила продавать средство? — сказала я.

— Ответишь, почему.

— У него было разрешение. Инструкция. Поставщик, с которым я уже работала. И оно хорошо выглядело в новой витрине.

Последнее признание далось хуже предыдущих.

Томас кивнул.

— Не надо делать вид, что тебе не хотелось заработать. Торговля предполагает заработок. Вопрос в том, что ты сделала, когда появились основания сомневаться.

Я посмотрела на стопку уведомлений. Четыре продажи не превращали меня в человека, который все предвидел. Но и прятать их за чужим гораздо большим объемом было нельзя.

В сопроводительном письме я указала все четыре, включая продажу Тильды в день обращения Снежки. Время стояло раньше первого осмотра, и это имело значение. Я попросила помощницу проверить строку самой, чтобы она знала: ее имя не собираются ни скрывать, ни использовать вместо моего.