Когда пришло время идти, он провел большим пальцем по моей ладони.

— Я хотел бы увидеть вас в день, когда у нас обоих не будет часов, за которыми надо следить.

— Боюсь, тогда придется сначала договориться с животными.

— Веста согласится. Если не звать ее на свидание.

Я поднялась со скамьи, а он поймал мой взгляд и наклонился. На этот раз я сама коснулась его губ. Поцелуй вышел коротким — по дорожке уже приближались люди, — но от того, как он удержал мою руку еще на мгновение, у меня стало тепло под воротником.

У магазина мы разошлись: ему предстояла дорога в питомник, мне — короткая проверка животных перед выходным днем. Шторм встретил меня наверху, сунул голову в сверток со сливочником и тут же потерял к нему интерес.

Карту Рейнар унес с собой. Лепешки мы съели. К магазину я вернулась с булавками, посудиной и удивительным чувством, что мое прошлое не заняло всего места в разговоре.

Лида училась медленнее, чем ей хотелось. Она уверенно обращалась с горячей чашей, безошибочно проверяла зазоры сетки, но спешила, когда дело касалось самой птицы.

— Мне кажется, она голодная, — говорила она через десять минут после кормления.

— Ей интересно, что у вас в кармане.

— Ничего.

Искра наклоняла голову и смотрела на карман с такой настойчивостью, что Лида начинала проверять.

Однажды там действительно нашлась крошка сухаря. Тильда едва не сложилась от смеха.

— Вот видите! — сказала Лида, показывая нам добычу. — Она лучше меня знает, что у меня есть.

— Это не повод кормить ее всем найденным, — предупредила я.

Мы повторяли последовательность ухода, пока Лида не перестала заглядывать в карточку на каждом шаге. Отдельно разобрали, куда отправлять посыльного в тревожном случае. Лида записала имя Томаса, адрес лечебницы и перечень признаков, при которых ждать нельзя, а потом повесила карточку возле двери.

В подготовленной комнате над гончарной мастерской оказалось тихо. Через внутренний двор долетал гул печи, но дыма не было; окна закрывались сеткой, занавески сестры перенесли в спальню. У стены стояла тяжелая низкая чаша. Лида потратила на нее больше, чем собиралась, и не скрывала досады.

— Могла бы сделать сама, если бы знала точный состав.

— Возможно. Но для первого раза хорошо иметь проверенную.

— Первый раз всегда самый дорогой, — вздохнула она.

После повторного осмотра Томаса мы договорились о передаче на три полных пробных дня. Для этой птицы и уже подготовленного дома целитель счел срок достаточным при ежедневной проверке. Я оставила за магазином право забрать Искру, если условия не будут соблюдаться, а за Лидой — возможность отказаться без попыток стыдить ее за ошибку.

Везли птицу утром, когда мостовая еще не раскалилась. Тильда несла бумаги, Лида — пустую дорожную корзину и никак не могла понять, зачем взяла ее. Искра ехала в специальном ящике и сердито щелкала на каждый поворот.

— Она меня ненавидит, — заключила Лида, когда мы установили ящик в комнате.

— Пока она недовольна перевозкой.

— А потом?

— Потом посмотрим.

Я открыла переход к чаше. Искра долго не выходила. Мы отошли к двери, разговаривали шепотом о совсем постороннем — о глазури, которая после обжига неожиданно стала зеленой. Наконец птица вытянула шею, спустилась на новый камень, проверила клювом край миски и устроилась к нам спиной.

Лида выдохнула с таким облегчением, будто только что сдала профессиональный экзамен.

— Теперь можно любоваться, — сказала я. — И не будить ради этого каждые пять минут.

В следующий визит меня встретила сестра с повязкой на волосах и жестом велела говорить тише.

— Спит?

— Лида. Она вчера до полуночи слушала, как птица дышит.

Искра, напротив, бодрствовала и выглядела вполне довольной. Пища, вода, записи температуры — все было на месте. Мы разбудили хозяйку и договорились, что контроль не должен превращаться в круглосуточное дежурство здорового взрослого человека у здоровой птицы. Лида поморщилась, но признала, что сестра уже говорила то же самое.

К сорок второму дню от моего ухода из дома Арденов новый порядок у них сложился. Искра ела, отдыхала, чистила растущее перо и начала отзываться на шаги Лиды. Мы с хозяйкой еще раз прочли договор и подписали окончательную передачу. Я перечислила питомнику его часть денег и впервые за эти дни позволила себе порадоваться продаже без оговорок.

Наш заработок состоял не в том, что птица пересекла чужой порог. Мы подобрали подходящий дом, проверили его и научили хозяйку тому, что сами умели. У этой работы оказалась вполне настоящая цена.

Лида на прощание попыталась подарить мне чашку собственного изготовления. Я сначала отказалась: не хотела, чтобы она чувствовала себя обязанной. Но женщина нахмурилась.

— У нее кривая ручка. Продать не могу. А выбрасывать жалко.

Я взяла чашку. Дома она прекрасно встала рядом со сливочником.

Пока Лида училась и обживалась с Искрой, магазин продолжал обычную жизнь. Госпожа Орта перестала спрашивать о Дамиане и начала спрашивать, когда привезут новую смесь для птиц. Покупатель фонарного ежа, успешно завершивший пробное размещение, принес записи о питании. Госпожа Линд заходила раз в несколько дней, хотя запаса корма ей хватало надолго; оказалось, ей просто нравилось рассказывать, как птица научилась садиться на спинку одного определенного стула.

Мы принимали и скучные заказы: одинаковые мешочки наполнителя, обычные щетки, мерные ложки. Я все меньше стеснялась радоваться именно им. Красивое животное могло ждать подходящего хозяина неделями. Корм заканчивался у всех.

Однажды Тильда предложила записывать постоянным покупателям дату следующей закупки и собирать пакеты заранее.

— Только по их просьбе, — сказала я. — Никто не должен получать счет за то, чего не заказывал.

— Конечно. Я и не собиралась.

Она обиделась, и я поняла, что опять объясняю очевидное, потому что мне самой страшно выпустить из рук маленькую часть работы.

— Извини. Хорошая мысль. Сделай образец записи, посмотрим вместе.

Через час на столе лежала удобная таблица, а рядом — три аккуратно подписанных пакета. Тильда оставила место для отметки о подтверждении заказа. Я ничего не исправила.

Днем пришел мастер, ремонтировавший нашу водосточную трубу. Он принес счет на небольшую дополнительную работу, о которой мы договаривались, и стал объяснять, почему задержался. Раньше я немедленно сказала бы, что все прекрасно и можно заплатить больше за хлопоты. Теперь сверила сумму и рассчиталась. Никто не обиделся.

Марта, заглянувшая следом, заметила это и выразительно подняла бровь. Я показала ей язык, убедившись, что Тильда отвернулась.

Шторм тоже менялся, хотя об этом не знал. В среду вечером, когда я сидела на полу и сортировала чистые полотенца, он подошел сам и положил голову мне на колено. Я замерла. Кот подумал, убрал голову, переступил лапами и улегся всем тяжелым боком.

Мне пришлось сидеть неудобно почти двадцать минут. Я уже собиралась аккуратно сдвинуть его, когда снизу донесся резкий металлический щелчок: Тильда уронила защелку от ящика, который закрывала перед уходом.

Шторм подскочил. По шерсти пробежали голубые искры, но он не ударил меня лапой и не бросился в угол. Отбежал к знакомому укрытию, сел у входа и смотрел вниз на лестницу.

Я не пошла за ним. Сказала обычным голосом, что сейчас принесу ужин, и медленно встала. Через несколько минут он вышел сам.

Маленькая победа не исправляла всей его памяти. Зато теперь у него было место, куда можно уйти, и человек, который не потащит обратно.

В тот вечер я впервые написала Рейнару короткую записку без повода, связанного с Вестой. Рассказала про кота и добавила, что сливочник слишком мал: молока в нем хватает ровно на одну чашку.

Ответ пришел утром с его обычным посыльным из питомника: «Значит, придется пить по очереди. В пятницу привезу сыр. Если это не считается вмешательством в ваши запасы».