— А если она купит у других?

— Может купить.

Тильда посмотрела на меня, ожидая продолжения. Я тоже хотела произнести что-нибудь успокоительное про честных покупателей и вознагражденную доброту, но не могла этого обещать.

— Поэтому мы не можем весь день заниматься только подбором, — добавила я. — На два часа записана платная консультация. Приготовь весы.

Лида вернулась вечером. С сестрой, планом квартиры и корзинкой, в которой лежала булка. Булку она купила себе, но за разговорами совершенно забыла о ней, а потом так смутилась, что попыталась отдать нам. Мы отказались. Искра проявила к корзинке заметный интерес.

Сестра оказалась женщиной немногословной. Проверила список расходов, спросила про запах и уборку, отдельно уточнила, кто будет кормить птицу, если Лида сломает руку.

— Я не собираюсь ломать руку, — возмутилась Лида.

— Я тоже не собиралась болеть зимой. Ты месяц крутила за двоих.

Они спорили без злости, как люди, давно умеющие жить вместе. Мы договорились об осмотре подготовленной комнаты и коротком пробном размещении после допуска Томаса. До этого Лида должна была прийти еще дважды и сама выполнить обычный уход.

Когда я назвала полную цену с долей питомника и обучением, она прикусила губу.

— Придется отложить новый круг.

— Не принимайте решение сегодня.

— Я не торгуюсь. Считаю.

Мне стало легче. Я хорошо знала разницу между этими занятиями.

В воскресенье Рейнар ждал меня у южного рынка. Он держал два бумажных кулька; из одного пахло корицей, из другого — жареным сыром.

— Не знал, что вы любите утром.

— И решили не рисковать?

— Решил, что съем оставшееся.

Мы взяли по лепешке с сыром, а сладкие оставили на потом. Рынок еще раскладывался: женщины развешивали вышитые полотенца, торговец часами заводил сразу несколько механизмов, старик в потертом жилете расставлял на ткани чашки без блюдец. Я задержалась возле них.

— Вам нужны чашки? — спросил Рейнар.

— Нет. Но у этой такой носик.

— У чашки?

Я подняла маленький сливочник, который действительно выглядел так, словно пытался обидеться на весь мир. Мы оба рассмеялись. Старик немедленно назвал цену, потом вторую, ниже. Я вернула сливочник на место, но через три ряда все-таки повернула назад.

Рейнар шел следом и ничего не говорил. Я уже приготовилась защищать ненужную покупку, однако он только спросил, не следует ли завернуть носик отдельно.

— Вы не считаете это глупостью?

— Носик? Немного.

— Покупать вещь, которая не нужна.

Он посмотрел на меня.

— Мне кажется, вы знаете, сколько можете потратить на сливочник.

Так я получила за две мелкие монеты уродливую посудину и удовольствие, которое не пришлось оправдывать.

Мы купили для Марты катушку хорошей суровой нити и пачку булавок — по списку, в отличие от сливочника. У книжного развала Рейнар надолго задержался над старой картой воздушных путей. Я разглядывала его профиль, пока он проверял дату печати.

Он заметил.

— Теперь моя очередь выглядеть неразумно?

— Карта устарела?

— Два перевалочных пункта закрыли еще до того, как я начал летать.

— Тогда вам совершенно необходимо ее купить.

Он торжественно расплатился, и остаток утра мы носили свои ненужные приобретения с одинаковым довольством.

За рынком был небольшой сад. Мы сели на каменную скамью у низкой ограды, развернули сладкие лепешки. Рейнар отломил кусок своей, и я увидела, что левая рука у него на мгновение замедлилась.

— Болит? — спросила я.

Он понял, куда я смотрю.

— Иногда тянет. После сырой погоды. Сегодня скорее от того, что вчера сам полез менять верхнюю петлю в воротах.

— Не было лестницы?

— Была. Зато не было здравого смысла.

Я улыбнулась, но он продолжил уже серьезнее:

— При аварии я держал аварийный ремень. Его сорвало вместе с креплением. Повезло, что только руку задело.

Он говорил спокойно, глядя на дорожку. По ней бежала девочка, пытаясь поймать собственную тень.

— Что тогда случилось с Вестой?

Рейнар повернул между пальцами бумажный уголок.

— Резкий боковой ветер. Мы уже уходили вниз, когда с соседней повозки сорвало крепление груза. Веста дернулась, чтобы не столкнуться. Я приказал удерживать высоту. Она послушалась, хотя ей надо было дать уйти ниже. Потом удар, обрыв ремня. Остальное вы видели в выписке Томаса.

— Вы могли знать, чем закончится маневр?

— Нет. Но это не мешает мне перебирать его по ночам. Где надо было отпустить, где повернуть раньше.

Он смял бумагу и разжал пальцы.

— После лечения мне казалось: если контролировать каждый шаг, больше ничего не случится. Я выбирал ей дорожку, ставил голову, удерживал крыло. Она становилась только тревожнее. А я принимал это за доказательство, что без меня она не справляется.

Я вспомнила первое посещение, его руку на Вестином поводе. Теперь за той жесткостью проступал страх, который он не показывал.

— Иногда без помощи и правда не справляются, — сказала я. — Просто помощь не всегда похожа на то, что нам хочется сделать.

— Да. Вы очень доходчиво объяснили мне это во дворе.

— Я была сердита.

— Я заметил. Вы сказали «уберите руку» таким голосом, что я едва не убрал обе.

Я рассмеялась, и напряжение ослабло. Он положил ладонь рядом со мной на скамью. Я накрыла ее своей.

Некоторое время мы сидели молча. Мне нравилось, что после его рассказа не нужно немедленно приносить в ответ равноценную тайну. Я могла просто держать его за руку. Именно поэтому через несколько минут заговорила сама.

— Я вышла замуж в двадцать один год. Мне казалось, Дамиан знает, как должна выглядеть жизнь. Он был старше, увереннее, все вокруг с ним считались. Когда предложил закрыть магазин, это даже не прозвучало как приказ. Он сказал, что мне больше не придется уставать.

Рейнар повернулся ко мне, но не перебил.

— Первый год я ждала, что привыкну. Ко второму уже старалась не говорить, что скучаю по работе. Не потому, что он запрещал мне каждое слово. Просто после таких разговоров он смотрел так, будто я неблагодарная. А я очень не хотела быть неблагодарной.

Мне стало стыдно от того, насколько простыми словами все это можно было описать. Я посмотрела на крошки у себя на коленях.

— Наверное, со стороны трудно понять, почему я не ушла раньше.

— Я не жил с вами в том доме, — ответил Рейнар. — Не мне назначать день, когда вы должны были все понять.

Я стиснула его пальцы.

— В тот вечер я увидела их вместе. Дамиан потом даже не отрицал. Больше всего меня, кажется, поразило, что он не боялся меня потерять. Он боялся неприятного разговора.

Голос дрогнул на последнем слове. Я замолчала, досадуя на себя: зачем вспоминать именно сейчас, в солнечное утро с корицей на пальцах?

Рейнар подал чистый уголок своей салфетки. Не привлек к себе, не назвал бывшего мужа словами, после которых мне пришлось бы защищаться от чужой ярости.

— Вам не обязательно рассказывать дальше.

— Я знаю. Я сама захотела.

Он кивнул. Я вытерла глаза, потом некоторое время смотрела на девочку, которая наконец поймала тень ладонями и теперь не знала, как отпустить, не потеряв.

— Мне двадцать четыре, — сказала я. — Иногда кажется, будто я уже опоздала начать что-то правильно. А потом понимаю, как это звучит.

— Это звучит так, будто вы очень устали.

Я посмотрела на него и неожиданно улыбнулась.

— И как будто мне нужен завтрак. Я почти не съела лепешку.

— Тут могу помочь.

Он подал кулек, мы доели остывшую выпечку, и утро снова стало нашим. Рейнар рассказал, как однажды забыл собственный день рождения, а работники питомника подарили ему огромное расписание на стену. Я призналась, что до сих пор путаю левую и правую сторону, когда объясняю дорогу. Мы спорили о том, можно ли считать заблудившегося перевозчика профессиональной угрозой.