— Разве нет?

— Хотят. Но желательно знать, что именно ты продаешь. Мы перепутали два ящика. К осени половина улицы обнаружила, что старательно выращивает декоративные тыквы вместо кабачков.

Я представила молодого Рейнара, очень серьезно предлагающего людям рассаду, и не удержалась от смеха.

— Пришлось возвращать деньги?

— Некоторым. Одна женщина сказала, что впервые получила от мужа восхищение своим огородом, и заказала семена на следующий год. Но к тому времени я уже ушел в воздушную артель.

За едой он рассказывал о первом полете с грузом, о дождях над перевалом, о старшей смотрительнице, которая могла одним взглядом заставить спорящих возчиков вернуться к проверке сбруи. Я слушала и ловила себя на желании задавать не вежливые вопросы, а те, на которые действительно хотелось услышать ответ.

— Вы скучаете по полетам?

— Иногда. По высоте — да. По необходимости лететь, когда разумнее остаться на земле, — нет.

Он повернул стакан в пальцах. Я заметила, как белый рубец у запястья уходит под рукав, но не спросила об аварии. Рейнар тоже не стал уводить разговор туда, где каждому из нас пришлось бы выбирать между откровенностью и защитой.

Вместо этого он спросил, что я делаю, когда не работаю.

Я уже собиралась ответить, что читаю, вышиваю и хожу гулять, — три занятия, которые уместно было перечислять жене Дамиана. Потом остановилась.

— Плохо отдыхаю, — призналась я. — Обычно начинаю чинить что-нибудь, что мешает отдыхать. Недавно уснула над описанием болезней перьев. Наверное, это нельзя считать чтением для удовольствия.

— Зависит от финала.

— Все выжили.

— Тогда почему нет?

Я провела пальцем по краю салфетки.

— Когда-то я любила ходить на рынок без списка. Смотреть, что продают. Мать всегда сердилась: я возвращалась с чужими историями и без лука.

— На южном рынке по воскресеньям продают старые вещи. Очень легко вернуться без лука.

— Вы приглашаете меня забыть о продуктах?

— Если нынешний вечер не окажется слишком скучным.

Я подняла глаза.

— Не окажется.

Он посмотрел на меня иначе — внимательнее, без улыбки, и я вдруг ощутила, как мало между нами места. Узкий стол, две тарелки, его рука рядом с моей. Я могла бы коснуться ее случайно. Мысль оказалась такой ясной, что я спрятала пальцы под салфетку.

Когда принесли счет, Рейнар взял его, но я положила рядом свои деньги.

— За рыбу.

Он на мгновение замер.

— Я приглашал.

— Знаю. Сегодня мне так спокойнее.

Неловкость все-таки возникла: нельзя было прожить целый вечер так, будто у меня ничего не болит. Я приготовилась объяснять, что дело не в цене, не в подозрении, не в нем. Рейнар посмотрел на монеты и кивнул.

— Хорошо. Пирог, к сожалению, был дороже. Не смогу заявить, что вы меня содержите.

Я рассмеялась с облегчением, за которое была сердита на себя. Он заметил это, но оставил мне право не объяснять.

На обратном пути мы задержались на мосту. Внизу отражались огни набережной, течение вытягивало их в дрожащие полосы. Рейнар встал рядом, облокотившись о перила. Я чувствовала тепло его плеча даже сквозь рукав и вдруг вспомнила, как давно не стояла рядом с мужчиной, не стараясь угадать его настроение.

— Можно спросить не о работе? — произнес он.

Я кивнула.

— Вам сейчас хорошо?

Удивительно простой вопрос. Я даже оглянулась внутрь себя, словно проверяла плохо закрытую дверь.

— Да. Только я почему-то все время жду, когда выяснится, что надо вести себя по-другому.

— Со мной?

— Вообще.

Он ничего не ответил сразу. Потом протянул руку ладонью вверх. Я положила в нее свою.

У него были шершавые пальцы, небольшая царапина у большого пальца и теплое запястье. Я смотрела на наши руки и старалась не сделать из этого обещание, которое он мне не давал. Пока он просто хотел держать меня за руку. Я хотела того же.

До магазина мы дошли медленно. На моей улице уже погасли почти все окна. Из мастерской Марты пробивалась тонкая полоска света: она опять задержалась за работой, хотя обещала закончить раньше.

Я достала ключ, но не сразу вставила в замок.

— Спасибо за вечер.

— И вам.

Он не отпустил мою руку. Я подняла голову и поняла, что он тоже не хочет расходиться.

— Элина, можно вас поцеловать?

От прямого вопроса у меня пересохло во рту. Я могла кивнуть, но мне неожиданно понадобилось услышать собственный голос.

— Да.

Он коснулся моей щеки свободной рукой, медленно, оставляя время передумать. Первый поцелуй был осторожным, почти вопросом после уже сказанного вопроса. Я закрыла глаза, прижала пальцы к его груди и сама потянулась ближе.

Тогда он поцеловал меня еще раз.

Я перестала слышать телегу на соседней улице. Почувствовала только его ладонь у затылка, шерсть камзола под пальцами и собственное удивление: мне не надо было вспоминать, как следует отвечать. Я хотела отвечать. Хотела провести рукой по его волосам, заставить его снова приблизиться, задержать еще на минуту.

Когда мы отстранились, я засмеялась — тихо, растерянно.

— Что? — спросил он.

— У меня ключ зажат в кулаке. Боюсь, я успела отпечатать его на ладони.

Он бережно разжал мои пальцы, посмотрел на красный след и поцеловал рядом с ним.

Это почти невесомое прикосновение оказалось опаснее прежнего поцелуя. Я сглотнула и все-таки забрала ключ.

— Сегодня я пойду домой одна.

— Хорошо.

Я ждала разочарования в его голосе, просьбы позволить хотя бы подняться, какой-нибудь шутки, после которой отказ пришлось бы повторить. Он только отступил, чтобы я могла открыть дверь.

— В воскресенье рынок? — спросила я прежде, чем успела испугаться собственного вопроса.

Рейнар улыбнулся.

— Если согласны на раннее утро. Потом мне нужно быть в питомнике.

— Согласна.

За дверью я постояла, прислонившись к дереву спиной. Сверху недовольно мяукнул Шторм. Оказывается, некоторые жители этого дома совершенно не одобряли продолжительных прощаний.

Я поднялась к нему, включила маленькую лампу и села на край кровати, так и не сняв туфель. Кот вспрыгнул рядом, понюхал мой рукав и чихнул.

— Хороший человек, — сказала я ему.

Шторм сел спиной ко мне.

— Ладно. Пока присматриваемся.

Я еще долго не могла уснуть. Вспоминала не Дамиана, не Селесту и даже не то, как быстро изменилась моя жизнь. Вспоминала голос Рейнара, когда он спросил разрешения меня поцеловать, и то, как сама не хотела отпускать его руку.

На следующее утро привезли Искру.

Перевозчик поставил на стол закрытый жаростойкой сеткой ящик, предъявил бумаги питомника и устало потер переносицу.

— Заказчик отказался уже после отправки. У них сын испугался, когда увидел, как линяет взрослый феникс у знакомых. Хозяин питомника просил спросить, возьмете ли на передачу другому покупателю. Оплата, как с ежами, после продажи.

Я уже переписывалась с этим питомником о домашних фениксах, но запрашивала взрослую птицу. В накладной значилось: самка, девять месяцев, первая полноценная линька ожидается в ближайшие дни.

— Почему отправили перед линькой?

Перевозчик вынул дополнительный лист.

— Срок согласовали. У покупателя подготовлена жаровая комната, смотритель проходил обучение. Вот подписи.

Условия были подходящими. Подпись ребенка, разумеется, отсутствовала; решение приняли взрослые, не подумав, готов ли к нему весь дом.

Я заглянула сквозь сетку.

Феникс величиной с небольшую курицу сидел на низкой каменной жердочке. Перья на груди отливали тусклой медью, между ними уже пробивались новые золотые кончики. Она прижала крылья, широко раскрыла клюв и сердито щелкнула на нас.

— Искра, — прочла Тильда. — Красивое имя.

— Сейчас ей не до имени. Принеси записи температур и позови Томаса. Пусть посмотрит до передачи.

Мы оставили ящик в освободившейся задней комнате, подальше от птицы и ежа. Восемь мест, разрешенных мне инспектором, я считала даже тогда, когда очень хотелось поступить иначе. После недавних передач с Искрой были заняты только три; Шторм жил наверху и к продаваемым животным отношения не имел.