Тон не предвещает ничего хорошего — ледяной такой тон, аж морозцем по коже покалывает.

— Это недоразумение, Михаил Сергеевич, — решаю не ждать, а идти с повинной. — Случайность и только — я уже извинилась и не понимаю…

— Думаешь этого достаточно? — осекает меня взглядом зав.

Нервно сглатываю.

— Думаю да… не на колени же мне падать, в конце концов…

— Мне из минздрава сейчас звонили, Татьяна. Напрямую, понимаешь?

Из-за такой ерунды? Ты смотри какой нежный пациент…

— И разговор был не из приятных.

Развожу руками.

— Ну, хотите я еще раз пойду и извинюсь…

— Тебя уволить требуют, Таня. По статье. По несоответствию служебному положению…

Жар ударяет в лицо, и спина мгновенно покрывается липким потом.

— Да за что увольнять, Михаил Сергеич?! Ну, спутала, ничего ж криминального…

— «За что», «за что», — передразнивает зав, поглощенный невеселыми мыслями. — Это ж надо было так вляпаться, а…

Сердце стучит в груди, а сознание еще не вполне может осознать угрозу, нависшую надо мной.

Да нет, это бред какой-то!

Увольнять? Меня? По несоответствию? Да медицина же для меня — это не просто работа… это… это…

Воздуха начинает катастрофически не хватать.

— Значит так, — вздыхает Михаил Сергеевич, — сделаем вот что…

— Ну давайте я схожу к нему и еще раз извинюсь?

— К кому? К министру?

— К какому министру? — растеряно переспрашиваю.

— А ты к кому собралась?

— К Говорковскому…

— А он тут при чем? Ты и ему успела что-то сделать что ли, Татьяна?

Растеряно хлопаю глазами.

— Ты сегодня умудрилась наступить на хвост дочери уважаемого человека…

Пазл складывается мгновенно.

— А он за свою доченьку поднял такую бучу, что… Не знаю даже помогут ли извинения. Тебе придется постараться и как следует попросить…

— Нет, — перебиваю я.

— Нет?

— Я не буду извиняться, — если бы я могла еще удивляться, то удивилась бы неожиданной твердости собственного голоса.

Но способность эта — удивляться, у меня видимо атрофировалась окончательно.

— Я не буду извиняться, — повторяю в гробовой тишине кабинета. — Тем более просить.

Михаил Сергеевич откидывается на спинку кресла.

— У меня нет выбора… — медленно говорит.

Киваю, сжав губы.

— Если до главного еще не дошло, то вот-вот дойдет…

Киваю, сжимая пальцы в кулаки.

— Танюша…

Неожиданна ласка чуть не выбивает слезу, но я держусь.

— Не знаю, что случилось и уверен, ты поступала правильно, но, пойми, это никого не волнует.

Киваю, сглатываю комок.

— Там же волки — жизнь сломают, перешагнут и дальше пойдут. Не оглянутся.

Лицо в маску превращается.

— Танюша, ну извинишься, попросишь, да забудем, как страшный сон, а? Ну из-за этого ли карьеру портить… Ты же в мед поступать хотела. Работать, развиваться… У тебя же талант — рука легкая, сообразительная ты…

Судорожно втягиваю воздух.

— Давай, не глупи, девочка, в этом нет ничего постыдного… Пойдешь, лично попросишь прощения и все. Пойдешь же, да?

– Ты с ней спишь! – доносится до меня злой голос сестры.

– Прости, милая, но мы все еще женаты… – оправдывается мой муж.

– Я уже давно устала делить тебя с ней!

– Мне и самому надоело. Зачем мне бледная копия тебя? Но надо потерпеть еще чуть-чуть…

Звук поцелуя, милый утешающий лепет…

– Я ревную и… не буду растить нашего ребенка одна…

А я не буду терпеть измену и предательство людей, которых считала самыми близкими в своей жизни.

Вычеркну обоих из своей жизни, но сначала…

Глава 9

Глава 9

Татьяна

Ну какой у меня мог быть первый импульс?

Конечно, попросить чистый лист и ручку, чтобы тут же сесть и написать заявление по собственному.

Но это только первый, а потом… потом передо мной проносится мгновенно вся моя жизнь: работа, которую я просто обожаю, поступление в универ — вопрос уже вроде решенный, но теперь… теперь я и не знаю, как смогу учиться, оказавшись разом без мужа и без работы.

И еще кое-что.

То, что должно было стать для нашей семьи огромным подарком, величайшей, долгожданной наградой, а теперь…

Теперь, это только мое сокровище. Маленький пластиковый футляр с двумя полосками лежит в шкафчике раздевалки.

Я собиралась после работы заскочить в подарочный магазин — купить красивый футляр, бант и…

Я словно раздваиваюсь в этот момент: жизнь мелькает перед глазами, а я стою в кабинете зава, который смотрит на меня как… как на больную собаку.

Вроде и помочь хочет, но и приближаться опасается.

Его я могу понять — он мне всего коллега… а вот Толя…

Осознаю вдруг одиночество — так остро, больно, что дыхание перехватывает, и чуть не всхлипываю.

Во время перехватываю контроль над вегетативной системой и беру себя в руки.

На повторный немой вопрос Михаила Сергеевича молча, медленно качаю головой, ругаясь на себя за покрасневшие разом глаза…

Он едва успевает рот открыть, как стационарный телефон на столе взрывается рассерженной трелью.

— Подожди, Селедкина, — взмахивает рукой.

— Слушаю, Альфред Самуилович…

Альфред Самуилович — это, стало быть, наш главный, и зав даже вытягивается от почтения в кресле. Видимо, его осанка бывает такой ровной и прямой только в мгновения общения с вышестоящим большим начальством.

— Миша, еп твою мать, что за х… — далее идет «непереводимая игра слов с использованием идиоматических выражений» в основном матерных.

Альфред Самуилович в словах себя не стесняет, не предполагая, что его раскатистый бас слышен и на расстоянии нескольких метров от телефонной трубки.

Экспрессивно высказав недовольство происходящим в отделении травмы, Альфред Самуилович, интересуется, что конкретно у нас произошло и почему его беспокоят из министерства каждые пять минут по поводу какой-то медсестры.

— Можешь ты мне объяснить, что за херня у тебя там творится? Мне каждый хер из минздрава считает обязанным позвонить и все мозги вые… — как все уже, наверное, догадались в прошлом Альфред Самуилович, до того, как стать почтенным главврачом трудился врачом-урологом.

Видимо, от туда и унаследовал особую любовь к слову «хер». А может детство было непростое, кто знает.

Стою оцепенев и невольно прислушиваюсь к словам главного, тем более что Михаил Сергеевич меня не выставляет из кабинета.

— Простой бытовой конфликт, Альфред Самуилович, на почве личных неприязненных отношений…

— Ты мне не свисти, — взрывает главный. — Мне так мозги давно не выносили даже по сложному межличностному конфликту, а тут все как с цепи сорвались. Требуют уволить, наказать медсестру мою какую-то… кратко излагай!

— Да я и сам толком не знаю, — вздыхает Михаил Сергеевич. — Сам получил звонок пять минут назад, только вызвал Селедкину…

— Что за Селедкина?! — рявкает главный.

— Танюша… то есть Татьяна Сергеевна Селедкина, наша медсестра. На нее жалоба… Требуют уволить… ну, все как вам и говорили.

— Ну так увольняй, еп твою мать! Что за детский сад!

Кровь отливает от лица, а ладони холодеют — вот так вот, походя, плевав на меня, как на живого человека, просто вычеркивают.

— Да погоди, Альфред Самуилыч, девочка хорошая… старательная, умница, кадр молодой перспективный…

— Мне из-за твоего кадра сегодня уже всю плешь изнасиловали!

Главный все кричит рассержено, но без злости и ярости.

— Хорошая, говоришь?

— Очень. Никогда ни с кем проблем не было, и пациенты любят ее… Может как-нибудь защитим девчушку-то? — бросает на меня взгляд и подбадривающе подмигивает.

Невольно улыбаюсь в ответ на этот жест заботы.

— Да как защитишь-то, Сергеич? Я тебе говорю, пол верхушки меня по телефону поочередно сношали полчаса подряд. Я аж ах… — главный заходится в кашле и продолжает. — То есть можешь представить мое удивление, Миша. Я уж думал тут у нас не знай чего стряслось.