Вернуться?

Можно красиво задрать нос. Сказать, что второй раз в одну больницу не устраиваются. Найти другую работу и всю оставшуюся жизнь гордиться собственной принципиальностью.

Только гордость почему-то не платит за квартиру.

И за ребёнка.

И за университет, в который я всё ещё собираюсь поступать.

А ещё я люблю эту больницу и работу тоже люблю... как и своё отделение, пациентов…

Ради чего мне от всего этого отказываться? Из пустого тщеславия и гордости? Ну уж нет.

— Я приеду.

Присаживаюсь на краешек кресла в кабинете главного, прищуриваюсь и решаю рискнуть?

— Компенсация?

Крякает, потирает лоб и бросает оценивающий задумчивый взгляд:

— Остаётся у вас.

— Вся? — решаю ковать железо пока горячо.

Главный смотрит поверх очков.

— Вся.

— Я уточняю. Вдруг обстоятельства опять изменились.

Он снимает очки.

— Три среднемесячных заработка, которые вы получили по соглашению, никто у вас не забирает. Мы оформляем вас заново. Вас устраивает?

Ещё как, но показывать это необязательно.

— Мне надо подумать.

— Селедкина...

— Всё, подумала. Устраивает.

Главный качает головой.

— И ещё. Вчерашнее...

— Забыли.

— Вот и хорошо.

— Но если меня ещё раз решат уволить, четыре зарплаты.

— Вон из кабинета.

— А я ведь ещё даже не оформлена.

— Тем более вон.

Выскальзываю в коридор и впервые за последние сутки улыбаюсь совершенно искренне.

Надо же: уволили, заплатили, вернули. Может надо было за возвращение еще 3 зарплаты попросить? Если так пойдёт дальше, к концу недели я разбогатею.

С оформлением разбираемся быстро. Часть бумаг обещают доделать без меня, а я наконец иду туда, куда хотелось с того момента, как вошла в больницу.

В своё отделение.

Мария Павловна замечает меня первой — замирает с папкой в руках.

— Таня?!

— Нет. Галлюцинация.

— Ты что здесь делаешь?!

— Вернулась.

Она издаёт какой-то совершенно неприличный для старшей медсестры звук и обнимает меня.

И всё.

Через пять минут знает половина отделения.

Через десять меня уже успевают трижды поздравить, дважды спросить, что случилось, и один раз потребовать подробностей.

Подхожу к палате 313. За дверью привычный гул.

Почему-то медлю. Глупость какая…

Вчера я отсюда уходила, уверенная, что больше не вернусь…

Толкаю дверь — в палате мгновенно воцаряется тишина.

— Ну что, думали, избавились от меня?

И палата взрывается: кто-то хлопает, Сан Саныч пытается встать, Николай орёт ему, чтобы сидел. Степан уже требует отметить моё возвращение чем-нибудь запрещённым больничным режимом.

— Тихо! — поднимаю руку. — Я тоже рада видеть, что за сутки никто из вас не умер мне назло.

— Мы ждали!

— Вижу. Даже палату не сожгли.

— Мы старались!

Смеюсь.

А потом вдруг становится трудно.

Просто трудно.

Вчера я вышла отсюда безработной, с коробкой и ощущением, что кусок моей жизни закончился.

А сегодня эти взрослые мужчины радуются мне так, будто я действительно кому-то здесь нужна.

Моргаю, ещё раз — не помогает. Глаза всё равно затягивает проклятым туманом.

Вытираю уголок глаза и перевожу взгляд на Ярослава: он не кричит и не хлопает, не балагурит, как обычно…

Сидит в своём кресле возле окна и просто смотрит на меня.

Спокойно, и улыбается — совсем чуть-чуть, но почему-то именно от этого взгляда внутри становится теплее, чем от всего шума вокруг.

И мне вдруг становится неловко, и я отвожу глаза.

— Так, — беру себя в руки и хлопаю ладонями. — Раз уж я вернулась, начинаем жить по моим правилам.

— Диктатура!

— Именно. Пиццу отобрать, карты сжечь, квас конфисковать лично в мою пользу.

Телефон в кармане начинает звонить.

Достаю.

И улыбка медленно исчезает.

На экране одно совсем, абсолютно не актуальное слово: любимый.

– Я сама видела тебя в клубе с двумя девицами, – шепчу мужу, едва сдерживая ярость.

Он лишь пожимает плечами:

– Ну и что? Это просто работа.

– Ты выискивал угрозы национальной безопасности у нее во рту? Такая у тебя теперь работа?

– Не пори чушь. Ты мне чуть все дело не испортила…

– Больше я тебе мешать не буду. Я ухожу и подаю на развод!

Муж мгновенно свирепеет:

– Ты моя жена, и так будет до тех пор, пока Я не решу обратное!

В день, когда подтвердилась моя желанная беременность, я застукала мужа за предательством сразу с двумя. Он предал меня, растоптал нашу любовь, и мириться с этим я не собираюсь!

Только вот он совсем не хочет меня отпускать… а ведь он даже еще не знает о ребенке…

Глава 17

Глава 17

Татьяна

Несколько секунд смотрю на имя на экране.

Вот ведь удивительная способность у человека — одним звонком портить настроение.

Отвечаю уже за дверью.

— Слушаю.

— Ты совсем охренела?!

От неожиданности выкрика даже отвожу телефон от уха.

Надо же. А вчера сырники приносил.

— Еще не совсем, а что случилось?

— Какого хрена ты разговаривала со Слепаковским?!

А-а-а. Вот оно что.

Прижимаюсь плечом к стене.

Голос злой, резкий, но что-то в нём не сходится — Толя не просто бесится. Он торопится, захлёбывается словами, будто ему нужно успеть заткнуть меня до того, как случится что-то страшное.

Для него.

— Жанна рассказала? — спрашиваю.

— Рассказала?! — взвизгивает Толя. — Ты плохо представляешь свое «рассказала»!

Ну да, могу только догадываться о темпераменте и характере огненно-рыжей изабловы.

— Ты какого хрена полезла вообще?!

— Я никуда не лезла. Слепаковский приехал ко мне сам.

— И что ты ему наговорила?

— Правду, — пожимаю плечами.

На том конце повисает короткая тишина.

И она говорит мне гораздо больше, чем Толин крик — он боится.

— Послушай меня внимательно, — произносит он уже тише. — Ты сейчас закроешь рот и больше не будешь обсуждать наши отношения ни со Слепаковским, ни вообще с кем-либо. Поняла?

— Нет.

— Что — нет?!

— Не поняла.

— Таня, не доводи меня!

Закрываю глаза.

Ещё позавчера этот мужчина целовал меня перед работой. Я покупала смешной бодик и представляла, как он будет кружить меня по кухне, узнав про ребёнка.

А сегодня он требует, чтобы я закрыла рот.

— А не то что?

— Ты ещё не видела меня по-настоящему злым!

Не выдерживаю — смеюсь, но этот смех вперемешку с горечью…

— Господи, Толь. Как страшно.

— Ты думаешь, я шучу?!

Голос срывается почти на визг.

— Я с тобой по-хорошему пытался! Сам приехал вчера, разговаривал, предлагал всё решить нормально! Но если ты решила мне жизнь ломать, не рассчитывай, что я буду сидеть и смотреть!

— Это я тебе жизнь ломаю?

— Не передёргивай!

— Ты спал с другой женщиной. Ты позволил ей спустить на меня свору. Ты радовался, когда меня увольняли. А теперь звонишь и угрожаешь мне, потому что испугался, что её папа услышал мою версию. Я ничего не упустила?

Он что-то говорит, но я уже не хочу слушать. Всё. Хватит.

— Если у тебя нет ничего серьёзного, мне работать надо.

— В смысле «работать»?

И это, кажется, становится еще одним сокрушительным ударом для Толи.

— Работать, Толя. Люди иногда так деньги зарабатывают.

— Где ты работаешь?

Сбрасываю и ещё несколько секунд смотрю на погасший экран.

Губы сами расплываются в улыбке — пусть побесится, а потом… потом пальцы начинают дрожать.

Вот же сволочь.

Прижимаю телефон к груди, глубоко вдыхаю, но легче не становится. Меня трясёт мелко, противно, будто я замёрзла.

Я ведь любила его.

Не когда-то давно. Не в прошлой жизни, а вчера утром.

Уважала. Доверяла. Считала человеком, рядом с которым можно спокойно состариться. А теперь каждый новый разговор будто отдирает ещё один слой краски, и под ним появляется кто-то совершенно незнакомый.