За последние недели я сдала экзамены, отнесла документы в университет и окончательно перестала быть его женой. Теперь жду зачисления.

Толя смотрит на мой округлившийся живот, потом отводит глаза.

— Меня отовсюду развернули. Где раньше сами звали — даже не перезванивают. Сейчас в какой-то конторе сижу, расходники по телефону предлагаю.

Бросает на стол визитку незнакомой фирмы. Под его именем — «менеджер по продажам».

— Офис над шиномонтажом. Нас там пятеро в одной комнате. Начальник младше меня, по каждому звонку отчёт требует. Представляешь?

Представляю. Только ещё я помню, с каким удовольствием Толя называл меня простой медсестрой, которая не знает, в какие кабинеты входят большие люди.

— Работа есть. Уже хорошо.

Он ждёт сочувствия, возмущения начальником. Раньше я бы уже прикидывала, кому позвонить, где посмотреть вакансии. Сейчас поворачиваю его визитку надписью к нему.

— Ты ведь понимаешь, после чего это началось?

— После того как Слепаковский услышал твои слова?

Толя сминает салфетку сильнее.

— Я тогда со злости наговорил. Ты прекрасно знаешь, какой я на самом деле.

Знаю. Особенно когда решил, что мне больше некуда деваться.

Он наклоняется ближе, понижает голос:

— Я скучаю. По тебе. По дому. Прихожу вечером — даже поговорить не с кем. Ты всегда умела меня поддержать.

От знакомой интонации на мгновение становится грустно. Было ведь и хорошее: смех на кухне, примирения после глупых ссор. Я ждала его и радовалась звуку ключа в замке.

Теперь сижу напротив и не хочу, чтобы он снова этим ключом воспользовался.

— Я не вернусь, Толь.

— Мы можем попробовать. Без Жанны, без всего этого. Я понял, что она за человек.

— А я поняла, что больше не хочу с тобой жить.

Он откидывается на стуле. Снова смотрит на мой живот.

— У нас ребёнок будет, Таня.

— Ты всем рассказал, что он чужой.

Лицо у Толи дёргается.

— Я разозлился. Увидел тебя с ним и…

— И решил наказать. Меня и ребёнка.

Салфетка в его руках расползается. Когда-то мне хотелось кричать, заставить его понять, какую боль он причинил. Сейчас достаточно того, что я сама всё понимаю.

— Я не предлагаю тебе забыть сразу, — говорит он. — Просто дай мне возможность вернуться.

— Возможности быть моим мужем больше нет. О ребёнке поговорим отдельно, когда ты будешь готов говорить о нём, а не возвращать меня с его помощью.

Он сжимает губы. Я допиваю чай и беру сумку.

— Ты с этим лётчиком останешься?

— Да.

— Он ещё в кресле?

Вопрос звучит слишком знакомо. Толя прищуривается, словно наконец нащупал довод, который я обязана принять.

— Тебе с ребёнком помощь нужна будет. Кто кому там помогать собирается?

Вспоминаю Ярослава со снимком малыша в руках. Как вечером он искал мои очки, которые обнаружились у меня на голове.

— Друг другу, Толь.

Поднимаюсь. Он тоже привстаёт, затем остаётся сидеть.

— А я, значит, тебе больше совсем не нужен?

Впервые за весь разговор он задаёт вопрос, ответ на который ему страшно услышать.

— В качестве мужа — нет.

Выхожу из кафе. У светофора достаю телефон и только тогда замечаю, что так и не взяла его визитку.

Дома котёнок встречает меня коротким недовольным воплем. Он вытянулся, освоил все подоконники и уверен, что я живу здесь исключительно для его удобства.

Насыпаю корм, ставлю чайник. Открываю ноутбук — проверить зачисление, а потом позвонить Ярославу. Он сегодня на занятиях, обещал освободиться к вечеру.

На странице появился новый документ.

Открываю список, ищу свой номер заявления, пролистываю слишком далеко и возвращаюсь. Вот он.

Проверяю по сохранённой копии заявления. Сверяю ещё раз.

Я поступила.

На педиатрию.

Сижу перед экраном, прикрыв рот ладонью. Все исписанные сборники, задачи между сменами, экзамены, после которых я выходила с мокрыми от волнения ладонями, — получилось. У меня получилось.

Котёнок забирается на стол и закрывает хвостом половину списка.

— Подвинься. Ты мешаешь будущему врачу.

Он недовольно спрыгивает, а я уже звоню Ярославу. Тот отвечает после нескольких гудков, немного запыхавшийся.

— Тань?

— Я поступила!

Смеюсь, вытираю щёку и повторяю:

— Яр, меня зачислили!

— Умница моя! — выдыхает он. — Я так тобой горжусь.

Слёзы сразу мешают говорить. Слышно, как он кому-то рядом сообщает мою новость, совершенно не смущаясь, что я продолжаю слушать.

— Приезжай ко мне, — просит. — Хочу тебя обнять.

Через час наклоняюсь к нему прямо в прихожей. Ярослав прижимает меня к себе, целует в губы, потом в мокрую щёку.

— Будущий педиатр, а ревёт громче пациентов.

— Тренируюсь понимать их чувства.

Он смеётся и гладит меня по спине. Рассказываю про список, про свой номер, про то, как боялась ошибиться.

Потом замечаю на столе папку с результатами обследований. Ярослав собирал её последние несколько дней.

— На завтра всё готово?

Он кивает. Улыбка постепенно сходит с лица.

— Комиссия с утра. Поедешь со мной?

— Конечно.

Прижимаюсь губами к его виску. Он обнимает меня крепче и несколько секунд молчит.

— Хорошо. Я хочу, чтобы ты была рядом, когда они скажут.

— Вика?! Ты должна быть на работе!

— А ты, видимо, должен спать с моей подругой?

— Не устраивай истерику. Это просто секс.

— Год, Костя. Целый год — это уже расписание.

Я приехала на любимую дачу убрать листья и собрать урожай. А застала мужа в нашей постели с женщиной, которую со школы считала почти сестрой.

Костя уверен, что я поплачу и прощу. Ведь куда от него денется удобная жена-пышка?

Зря.

Я смотрю на огромную тыкву в своих руках.

— Вик, только без глупостей!

Поздно.

Получай тыквой, любимый!

Глава 29

Глава 29

Татьяна

В кабинет меня приглашают под конец разговора — Ярослав сам просит, чтобы я присутствовала. Сажусь рядом с его креслом, и он сразу находит мою ладонь.

— По результатам обследований к лётной работе вы не годны, Ярослав Аркадьевич.

Доктор продолжает говорить, объясняет заключение. Ярослав слушает неподвижно. Только большой палец, которым он поглаживал мою руку, замирает.

— Даже если снова буду нормально ходить?

— Восстановление продолжаем. Успехи есть, вы сами их видите. Однако возвращение к полётам мы не рассматриваем.

Ярослав медленно кивает. Вчера он показывал мне, как проходит с опорой несколько метров. Устал, рассердился на непослушную ногу, потом попробовал ещё. После каждого такого занятия он спрашивал, заметно ли, что стало лучше.

И я отвечала: заметно.

А он всё это время шёл гораздо дальше, чем до двери комнаты.

Доктор протягивает заключение. Ярослав принимает лист, аккуратно вкладывает в папку и благодарит. Голос ровный, лицо спокойное. Поднимаюсь следом, едва не зацепив сумкой стул.

В коридоре он отпускает мою руку, берётся за колёса. Мне хочется задержать его, обнять. Вместо этого открываю дверь, и мы молча едем к лифту.

Лёха привозит нас к Ярославу и сразу понимает, что расспрашивать не стоит. Помогает с креслом, обещает быть на связи и уезжает.

Дома Ярослав кладёт папку на стол. Расстёгивает куртку, задевает её локтем, поднимает. Ещё раз выравнивает по краю столешницы.

— Чаю будешь? — спрашиваю.

— Сделай, пожалуйста.

На кухне долго не могу оторвать пакетик от соседнего. Хочется разодрать всю упаковку. Я знала, что такое решение возможно. Готовилась. И всё равно какая-то глупая часть меня до последнего надеялась: за его упрямство, за эти дома, от которых он отвёл самолёт, ему обязательно должны вернуть небо.

Ставлю чашки на стол и сажусь рядом.

— Командир ещё неделю назад говорил про учебный центр, — произносит Ярослав. — Преподавательская работа. Я попросил дождаться комиссии.