После смены захожу к нему уже без попыток придумать повод. Ярослав откладывает телефон и протягивает руку. Подхожу, касаюсь губами его губ, успеваю почувствовать улыбку.

— Вот это я понимаю — обслуживание.

— Я переоделась. Обслуживание закончилось.

Сажусь рядом, оставляя ладонь в его руке. За окном темнеет. На столике мой вчерашний стаканчик, в нём теперь стоят ручки. Значит, не выбросил.

— Я сегодня говорила с профессором.

Ярослав перестаёт перебирать мои пальцы.

— Про полёты?

Киваю, чувствуя, как напряглась его рука.

— Ты можешь рассказать, что тогда произошло? Лёху ты оборвал. Я больше не спрашивала.

Он молчит, глядя в окно, потом всё-таки поворачивается ко мне.

— Машину в бою подбили. До аэродрома не дотягивал. Управление ещё оставалось, а впереди — посёлок. Крыши видел, дорогу между домами.

Говорит ровно. В тёмном стекле отражается кровать, и трудно представить его в кабине падающего самолёта.

— Надо было уходить из самолёта. Мне и по связи это говорили. Только машина как раз туда и шла, на дома. Уводил, пока мог. Когда убедился, что пройдёт мимо, катапультировался.

Пальцы у него неподвижные, тяжёлые. Накрываю их второй ладонью.

— Поздновато получилось, — добавляет с усмешкой.

Я представляю людей под этими крышами. Они занимались своими делами, пока он оставался в кабине и видел, как земля приближается.

— Дома не задело?

— Нет.

Отвечает сразу и уверенно.

Хочется обнять его так крепко, как сейчас нельзя. Сдерживаюсь, поглаживаю ладонь, стараясь вложить в это прикосновение всё, для чего пока не нахожу слов.

— Яр, ты ведь мог погибнуть.

— Мог. Тань, я там не считал, сколько людей спасу и как это потом назовут. Видел, куда падаю. Пока мог увести — уводил.

Замолкаю. Он тоже. За стеной кто-то смеётся. Ярослав смотрит на наши руки.

— Я всю жизнь хотел летать. Когда другие рассказывали, кем станут, у меня уже всё было решено. Потом учился, служил. Отпуск ещё не закончился, а я уже обратно собирался.

В голосе впервые появляется тепло. Он рассказывает, как скучает по утреннему аэродрому, по привычным голосам перед вылетом. Я слушаю и понимаю, почему мои слова про множество дел на земле тогда его задели.

— Сейчас просыпаюсь, — продолжает он тише, — и первую секунду всё нормально. Я ещё там. Потом вижу потолок палаты.

Он сглатывает, отворачивается. Большая ладонь постепенно сжимается вокруг моей.

— Ногу вылечим. Со спиной буду делать всё, что скажут. Хоть зубами за эту возможность цепляться придётся. Только если после всего скажут, что в кабину больше нельзя… Я пока не знаю, как это принять.

Хочется пообещать, что такого не случится. Прикусываю губу. Врать ему, чтобы на минуту стало легче, я не хочу.

— Мне жаль, что я тогда спросила, так ли это важно.

— Ты не знала.

Он поворачивается ко мне, касается пальцами моей щеки.

— Теперь знаешь. И такая серьёзная… Надо было сначала ещё раз поцеловать.

Улыбаюсь и сама целую его ладонь. Он замолкает, глядя на меня.

— Ты ведь всегда умел нравиться женщинам, — говорю негромко. — Почему никто не ждал тебя дома?

Он медлит с ответом, поглаживая мою щёку.

— Отношения были. Хорошие женщины тоже были, не стану рассказывать, что вокруг одни неподходящие. Просто я всегда знал, когда собираюсь уйти. На службу, к друзьям, к себе. Мне хватало.

Он опускает руку, и я удерживаю её.

— А здесь ты первый раз ушла из палаты — я ждал, когда вернёшься. Сначала хотелось пофлиртовать, позлить тебя немного. Потом поймал себя: слушаю шаги. Вдруг твои.

Вспоминаю, как пряталась в коридоре от его подкатов. А он за дверью ждал меня.

— Я сейчас многого обещать не могу, Тань. Сроки, выписку, полёты. Сам ничего не знаю. Но вот это знаю точно: я хочу, чтобы ты была в моей жизни. И после больницы тоже.

Придвигаю стул, осторожно прижимаюсь щекой к его ладони.

— Я хочу того же.

Ярослав притягивает мою руку к губам и надолго прижимает к ним. Склонившись, обнимаю его за плечи, насколько позволяет кровать. Он зарывается лицом в мои волосы.

— Только ты тоже приходи ко мне со всем, — шепчет. — Не оставляй за дверью.

— И ты от меня не прячься.

Ярослав молча целует меня в висок. Обнимаю его крепче, уже ничего не добавляя.

Глава 26

Глава 26

Дорогие читатели! Прошу прощения за досадную оплошность с задвоением главы. Добавила 2 новых главы, приятного чтения!

Анатолий

В кабинете отца Жанна сразу становится спокойнее. По дороге обещала объяснить ему, что Таня нас преследует и пора это прекратить.

Я тоже приготовил несколько фраз про семейный конфликт и женские эмоции.

Вадим Павлович нажимает на экран телефона.

«Жанна будет делать всё, слышишь, ВСЁ, что я скажу. И как скажу. А потом и её папочка тоже…»

Дальше можно не слушать. Помню каждое слово.

Вцепляюсь в подлокотник. Всё-таки отправила, дрянь. Предупреждал же её, просил заткнуться!

Жанна медленно поворачивает ко мне голову. Слепаковский дослушивает запись до конца и кладёт телефон на стол.

— Теперь я готов выслушать, что мне велит сделать Анатолий.

Во рту пересыхает. Пытаюсь улыбнуться, однако лицо будто сводит судорогой.

— Вадим Павлович, это вырвано из контекста. Она меня провоцировала…

— Запись полная. Я услышал и вопросы, и ответы.

Жанна подбирает сумку к себе и отодвигает кресло. Ещё минуту назад её колено касалось моего.

— Толь, ты действительно так говорил обо мне?

— Я хотел её успокоить! Она истерила, угрожала тебе. Надо было показать, что у нас есть возможности.

— У тебя какие? — спрашивает Слепаковский.

В голове вертятся должность, новый проект, обещанный процент. Недавно меня взяли руководить направлением в снабженческой компании: Жанна познакомила с нужными людьми, отец за меня поручился. Собеседование закончилось ужином.

Дома я рассказывал Тане, что меня наконец оценили.

— Я работаю, — выдавливаю. — И работаю хорошо.

— Тогда тебе нечего опасаться. Я сообщил твоему директору, что больше за тебя не ручаюсь. Заказов, которые ты обещал от нашего холдинга, тоже не будет. Новые договорённости со мной никто не обсуждал.

Резко подаюсь вперёд.

— Подождите. Мы уже готовили проект! Мне под него отдел дали!

— Значит, объясни руководству, на каком основании ты обещал объёмы.

Холодеет спина. Я называл цифры, которые Жанна бросала между делом. Говорила: папа поможет. На работе хватало упомянуть Слепаковского, чтобы меня слушали внимательно.

Теперь спросят за расходы, за людей, которых настоял взять, за клиентов, от которых отмахнулся: слишком мелкие.

— Жанна сама говорила, что вопрос решён!

Она резко поворачивается ко мне.

— Я просила папу с тобой познакомиться! Остальное ты сам обещал!

Смотрю на неё, не веря собственным ушам. До кабинета обещала, что всё уладит. Теперь получается, что я виноват один.

— А с этим что? — Слепаковский разворачивает к дочери планшет.

Жанна писала этот пост рядом со мной. Мне даже понравилось: пусть Таня объясняет коллегам, почему сидела с мужиком, пока я искал её по больнице.

— Пап, я защищалась.

— Рассказывая всем о её беременности и обвиняя в измене?

— Толя сказал, что ребёнок…

— У вас есть доказательства?

Жанна смотрит на меня.

— Я её с ним застал, — говорю торопливо. — В палате. Цветы, ужин. За руки держались.

— И этого тебе хватило, чтобы рассказать всем, что жена носит чужого ребёнка?

Вспоминаю бодик у Тани в руках. «Мы ведь столько ждали» — это я ей сказал. Отвожу взгляд.

Жанна ёрзает в кресле.

— Хорошо, я удалю. Неужели из-за какого-то поста…

— Сначала опровергнешь написанное и извинишься. Перед той же аудиторией.

— Ты на её стороне?!

Слепаковский чуть откидывается в кресле.