У стены стоят Лёха и высокий сослуживец. Молодого с ними нет.

— Какие именно оскорбления? — спрашиваю. — Вас попросили назвать человека, которого вы спасли.

— Я не обязан отчитываться перед каждым встречным!

— Николай, успокойтесь, — вмешивается мужчина в куртке. — Вы сами просили меня приехать. Давайте разберёмся.

Лёха протягивает ему телефон. Сначала включается интервью Говорковского. Из динамика звучит уверенное: «Последнего вытаскивал сам, он в кабине застрял».

Наш герой даже подбородок приподнимает.

Потом начинается другой сюжет, опубликованный раньше. Мужчина в больничной пижаме рассказывает, как его выносил фельдшер Павел Зотов. Следом водитель объясняет, кто организовал погрузку и возвращался к разбитой машине.

Покровитель Говорковского просит перемотать и выслушивает ещё раз. Следом Лёха показывает фотографии: Николай Сигизмундович у больничных коек с пакетами. Под снимками — дата и благодарность фонду за помощь.

— Через два дня после эвакуации, — поясняет Лёха. — Наш знакомый вас помнит и готов поговорить по видеосвязи.

— Я тоже там был! — перебивает Говорковский. — Мы все помогали! Журналисты потом изложили по-своему, разве можно цепляться к каждому слову?

Мужчина возвращается к первому видео. Коридор снова наполняется голосом Говорковского: «Я его на себе вынес».

На этот раз Николай Сигизмундович опускает глаза.

— Здесь вы сами говорите, — замечает его покровитель.

Говорковский смотрит на меня с ненавистью. Так и хочется спросить, не я ли ещё и интервью за него давала. Сдерживаюсь.

— Паша хороший парень, — наконец выдавливает он. — Никто его заслуг не отнимает.

— Вы только что отняли.

Мужчина убирает руки в карманы. От его ровного голоса мне самой не по себе.

— Я представлял вас людям как человека, спасавшего раненых. Просил за вас. Публиковал ваши рассказы от имени фонда.

— Давайте поговорим без посторонних…

— Наш фонд вы больше не представляете. Рассказ на сайте исправим. Люди должны знать имя Зотова.

Говорковский пытается возразить, тянется к его рукаву. Тот отступает и поворачивается к главному:

— Благодарю, что приняли меня. Никаких особых просьб по поводу Николая Сигизмундовича у меня больше нет.

Главный молча кивает. Ещё час назад Говорковский собирался поставить нас всех на место. Сейчас неловко ищет костыль, который соскользнул по стене.

Поднимаю и подаю ему.

Он медлит, будто подозревает издевательство.

— До палаты помочь?

— Сам дойду.

— Хорошо. Лечение продолжаем по назначениям.

Мне приятно, что его остановили. Очень. Однако от того, что он сейчас упадёт, ни Павлу Зотову, ни мне лучше не станет. Отхожу, освобождая проход.

К концу смены Ярослава перевозят в подготовленную отдельную палату. Василий несёт следом его вещи и жалуется, что в триста тринадцатой теперь некому организовывать безобразия.

У поста меня перехватывает молодой сослуживец. В руках у него небольшой букет розовых роз.

— Это вам. Яр заказал, попросил забрать по дороге.

Принимаю цветы, чувствуя, как нагреваются щёки. Мария Павловна внезапно находит повод задержаться возле меня. Ухожу к Ярославу раньше, чем она успевает задать вопрос.

Он лежит с телефоном на груди. Увидев букет, улыбается так довольно, что хочется немедленно сбить с него эту уверенность.

— Кофе у нас вообще-то дешевле стоит.

— За кофе я уже поблагодарил.

Останавливаюсь у кровати, нелепо перекладывая цветы с одного локтя на другой.

— Тогда за что?

— Тебе обязательно надо заслужить букет?

Замолкаю. Вчера сырники показались попыткой купить моё согласие забыть всё случившееся. Сейчас я тоже заранее ищу условие, которое предъявят следом.

Ярослав убирает телефон.

— Тань, ты мне нравишься. Я хочу за тобой ухаживать. Начал с цветов.

Он смотрит прямо, без обычного смешка. От этого простого признания у меня перехватывает дыхание.

— У тебя все медсёстры с букетами ходят?

— Можешь проверить. Только потом приходи ко мне ужинать.

Невольно улыбаюсь.

— Прямо сюда?

— Здесь, к сожалению, единственный приличный мужчина во всём здании. Придётся потерпеть обстановку.

Смеюсь и провожу пальцем по прохладному лепестку. За дверью гремит тележка, кто-то зовёт Марию Павловну. Смена заканчивается, можно забрать вещи и уйти домой. Или остаться ещё немного. Уже потому, что хочется мне.

— Я переоденусь.

Ярослав смотрит на меня, словно уточняя, правильно ли услышал.

— Значит, придёшь?

Пять лет назад муж изменил мне, празднуя очередное повышение.

Я не смогла простить его, и мы развелись…

А спустя время я узнала о беременности…

У меня в жизни почти все хорошо: есть любимый сын и хорошая работа.

Я пережила предательство и справилась.

Думала, что забыла о нем…

До случайной встречи на детской площадке, которая перевернула все…

Глава 22

Глава 22

Татьяна

В раздевалке снимаю резинку с волос и тут же собираю их обратно. С распущенными как-то слишком нарядно. С хвостом — будто сейчас вернусь ставить ему капельницу. Рассматриваю себя в зеркале и начинаю злиться.

Нормальная взрослая женщина. За последние сутки пережила увольнение, возвращение и разоблачение самозваного героя, а теперь не может разобраться с причёской.

Вытаскиваю резинку — пусть будут распущенные.

Телефон коротко вибрирует: Толя сообщает, что заедет за оставшимися вещами и документами. После утренних угроз эта деловитость почти смешит.

«Забирай. Ключи оставь на тумбе».

Отправляю и убираю телефон в сумку. Перед выходом всё-таки достаю бальзам для губ, провожу им дважды и ловлю себя на улыбке.

Вот ведь что творится.

У Ярослава тихо играет музыка. На придвинутом столике стоят контейнеры с ужином, две чашки, бутылка воды. Рядом со стулом нашлось место для моего букета. Розы уже без бумаги, в стеклянном кувшине.

Сам организатор лежит, как положено. Даже при моём появлении не пытается приподняться, только медленно оглядывает с головы до ног. Под этим взглядом обычные джинсы и светлая блузка вдруг кажутся платьем с совершенно неприличным вырезом.

— Вот теперь свидание, — негромко говорит он.

— До этого были исключительно нарушения режима.

— Исключительно. Садись поближе, я обещал профессору далеко не ходить.

Подтягиваю стул к кровати. Ярослав отодвигает телефон, убавляя музыку, и открывает контейнер. Пахнет запечённой курицей и картошкой. Желудок немедленно напоминает, что сегодня я ела урывками.

— Если ещё кто-нибудь зайдёт, я этим ужином делиться не буду, — предупреждаю.

— На этот случай у меня есть репутация человека с тяжёлым характером.

Улыбаюсь, принимая тарелку.

Он заранее разложил приборы, попросил принести мне стул, освободил место для цветов. В такой тесной палате особенно заметно, сколько всего пришлось устроить ради нашего вечера.

И как он сейчас доволен.

Первые несколько минут прилежно жую, пряча за едой смущение. Ярослав рассказывает, как Лёха проверял доставленный ужин и пригрозил остаться, если я не приду.

Потом спрашивает про котёнка, и я показываю фотографию: серый спит поперёк моей домашней тапочки, свесив голову.

— Неплохо устроился, — одобряет Ярослав. — Надо было мне в той коробке уезжать.

— Тебя бы я до остановки не донесла.

— Значит, ещё немного полежу.

Смеюсь и вдруг понимаю, что перестала следить за каждым своим словом. Рассказываю, как найденыш с утра пытался завтракать моим сборником заданий, и жалуюсь, что теперь подготовка к поступлению идёт с боевыми потерями.

— На какой факультет хочешь?

— Педиатрический.

— С детьми легче договориться?

— Честнее. Если боится укола — орёт. А взрослый сначала расскажет, что ничего не боится, потом начнёт торговаться.

Ярослав усмехается, поглядывая на мою почти пустую тарелку. Спрашивает, много ли осталось готовиться, как собираюсь совмещать учёбу с работой. Без снисходительного «зачем тебе это». Приходится даже признаться, что больше всего меня пугают не экзамены.