Так, сначала в одиночку, а потом под насмешливым взглядом Бриза, которого я теперь зову, чтобы избежать неловких сцен, я учусь варить супы, готовить дичь и замешивать тесто из муки зерен хлебного дерева. Немало времени у меня уходит на то, чтобы изучить растительность острова и разобраться, что из чего я могу получить. Одну пустующую комнату я отвожу под кладовую, где развешиваю пучки ароматных трав и раскладываю сочные плоды.
— Смотри, дом не подпали, — привычно насмешничает Бриз, — Игнис, конечно, пожара не допустит, но, знаешь, сажу со стен оттереть будет непросто.
Я молча сдуваю с щеки прядь волос и продолжаю свои попытки сладить с печью, занимающей всю стену кухни. Конечно же, мои первые попытки выдаются жалкими и неубедительными и все сгоревшее, пересоленное и клейкое Бриз, добровольно принявший на себя роль мальчика на побегушках, уносит далеко в степь, где все со временем, под властью Терры, вернется в природную стихию или будет растащено птицами и зверями. Но я не отчаиваюсь, потому что вместе с купаниями, прогулками и уборкой, приготовление пищи основательно заполняет время, и просиживать у окна, ожидая Мико, мне не нужно.
Нет, я, как и прежде, всматриваюсь в небо, выискивая знакомый поток, но делаю это на бегу, и теперь ожидание наполнено не тоской, а радостью, предвкушением. И хотя Мико может одним взмахом руки наколдовать блюдо, над которым я вожусь несколько часов, я знаю, что он оценит мои старания. Какое-то время назад, когда он стал рассказывать мне о традициях в разных уголках мира, где ему довелось побывать, и наколдовывать увиденные там вещи, я поняла, что ему тоже не хватает материальной привязки к миру. Так причудливо устроен человек: жаждет, чтобы все само шло в руки, а когда получает желаемое, убеждается, что гораздо слаще и приятнее то, что получено ценой собственных усилий, а не даровано случайно.
И вот, наконец, в один из дней мои попытки увенчиваются успехом, и дом наполняется ароматом свежей сдобы. Пирог великолепен — с золотистой хрустящей корочкой, пышный, воздушный, пропитанный яблочным соком. Я любуюсь на него, потом торжественно водружаю на серебряный поднос. Конечно, мне хотелось бы, чтобы Мико вернулся именно сегодня, но даже если нет, то у меня нынче двойной повод для радости и угощения. Радости, которую нынче ночью даровала мне Сомния. На минуту, вспоминая наше объятие с Ивеей на ступенях храма, я жалею, что рядом нет ни мамы, ни подруг. Хотя известие касается и Мико, но только женщине дано остро прочувствовать все торжество и глубину известия о том, что ей даровано счастье продолжения рода. Вид золотистой жемчужины в чаше наполняет меня трепетом и восторгом. Я то и дело возвращаюсь в спальню, где осторожно водрузила чашу, прикрыв ее прозрачной тканью, чтобы увериться в своем счастье. Нет ничего в мире прекраснее любви и нет в мире ничего прекраснее, чем плод этой любви!
Я надолго замираю над жемчужиной, предвкушая, как преподнесу ее Мико. Погруженная в грезы наяву, я не сразу понимаю, что изменилось на кухне, пока не слышу довольное уханье и хлопанье крыльев за окном. На подносе лишь крошки да отвалившийся кусок с глубокими бороздами, следами от когтей. В иной день я бы расстроилась тому, как неблагодарно проявил себя подросший совенок, похитив лакомство, но сейчас мне не до того.
Я вновь ухожу в спальню, к жемчужине. И совсем не удивляюсь, когда раздаются такие знакомые шаги. Привычно бросаюсь навстречу Мико, но, в последний момент, замираю, не зная, как сказать ему о великом знаке. И, наконец, протягиваю ему чашу-раковину, но в его глазах его вижу только испуг. И тогда я отступаю.
МИКО
Когда Терра предупреждала меня о сложности прохождения пути познаний, я, памятуя, что он находится в ведении Игниса, представлял себе кипящую лаву, раскаленные камни и прочие неприятные препятствия, которые нужно будет обойти. Но только сейчас, передвигаясь от нише к нише, и постоянно вынужденный возвращаться, я оцениваю всю иронию предупреждения. Передо мной — бесконечная галерея, уходящая куда-то в темноту. Все предельно лаконично — с одной стороны история мира в словах, ну, или, точнее, в рунах, с другой — в картинках, если так можно назвать невероятной красочности барельефы, каждый из которых скрыт в небольшой нише и обрамлен причудливой каменной резьбой.
Поскольку я готов к тому, что любая история начинается с сотворения мира, первое изображение открывается мне сразу. Прямо на моих глазах на гладкой стене внутри рамки проступает и разгорается красками изображение: окруженные космической тьмой Бог-творец и Сомния, меж сплетенными руками которых пульсирует радужным светом шарик-мир. Творец, как водится, благообразный седобородый старик, воплощение мудрости и величия. Стандартный образ всех религий, надеюсь, мне простят кощунственные мысли в столь заповедном месте.
Лик Сомнии я вижу впервые и вот тут задерживаюсь надолго. Не знаю, что за художник занимался данной галереей, но у нас, на земле, он был бы нарасхват. Лунная богиня не просто красива и таинственна, она такая…живая. Кажется, сейчас поведет головой и протянет мне руку в приветственном жесте. Одеяния Творца сияют ослепительным золотом, Сомния укутана в черные прозрачные одеяния. Вечное единство начал: свет и тьма, мужское и женское, старость и юность. И — мир, творение непостижимых божеств, проявление их воли.
В следующей нише изображено развитие мира времен стихий изначальных: сначала мир и процветание, затем противостояние и нарастающий хаос, картины местного апокалипсиса, когда цунами смывало города, а под яростным огненным напором земля превращалась в выгоревшую пустыню.
Затем — храм Сомнии, призыв первых Смотрителей. И вот здесь я понимаю, что чего-то не хватает. Краски не такие яркие, и половина отведенной под картину рамки пустует. Подумав, разворачиваюсь и пробую читать руны на противоположной стене. Ворча и путаясь, складываю предание, вспоминаю символы и, постоянно сверяясь с картиной, вижу, как она наполняется новыми деталями. Так вот в чем сложность! Я пришел сюда, чтобы получить новые знания, но ключом к ним станет лишь то, что уже дано мне. Если я не подберу код, картина в нише останется пустой. Значит, я не готов или не признан достойным сейчас получить знание. Вот только самое забавное, что я так и не могу понять, по какому принципу изображения открываются мне.
Не знаю, сколько времени я блуждаю туда-обратно, сопровождаемый покорным огоньком. После прочтения картины так и остаются поблескивать в своих рамах, и пробелы меж ними выглядят особенно зловеще. Что же там? Что недоступно моему пониманию? В какой-то момент, утомившись не телом, но духом, я усаживаюсь на каменный пол, привалившись спиной к стене с письменами. Ладно, кое-какие итоги можно подвести и порадоваться, что твердую тройку по истории мира я уже получил.
Во-первых, я узнал, что Терра и впрямь единственная Смотрительница со времен покорения стихий изначальных, Игнис — всего лишь четвертый, а вот Акве — девятнадцатая. Интересно, почему водные Смотрительницы так часто менялись? Неужели переменчивая стихия так и не подчинилась их воле, и всегда побеждало человеческое? Я — третий, что с одной стороны наполняет меня неуместной гордостью за свою стихию, с другой — заставляет задуматься. Мой предшественник продержался несколько веков до того, как устроил бунт. Странновато, тут или сдаваться сразу, или уж держаться до конца, то есть до третьей луны. Что же заставило его нарушить договор и начать свои эксперименты?
О них, кстати, я узнаю тоже, хотя на прочтение картинки уходит не один час. Согласно поверьям этого мира, не сон приходит к человеку, а душа спящего улетает в царство Сомнии. Поэтому, например, нельзя резко будить спящего или что-то делать с ним — переносить или менять положение тела, иначе душа не сможет вернуться. Так вот прежний Аир попробовал вселяться в тела спящих, чтобы обрести телесную проявленность в человеческом мире, не потеряв при этом ни памяти, ни опыта, ни возможности управлять стихией.
