Повисла тишина. За окном пела Пеструха, и её трель казалась неуместно весёлой.

— Значит, он может быть жив, — сказала я.

— Может, очень на это надеюсь. — Михаил встал, прошёлся по кухне. Половицы скрипели под его тяжёлыми шагами. — Я трое суток лично прочёсывал окрестности лагеря. Со мной был отряд в двадцать человек и два мага. Нашли следы: одиночные, человеческие, ведущие на юго-запад. К нам, к Усть-Рубежному и к вашему поместью.

Он остановился у окна и посмотрел на меня через плечо.

— Елизавета Андреевна, следы обрывались у границы ваших земель.

Тот самый, знакомый холод прошёл по спине. Холод предчувствия. Земля подо мной едва заметно загудела, как натянутая струна.

— Вы хотите сказать, что он здесь? — спросила я тихо. — На моей территории?

— Я хочу сказать, что кто-то здесь. Человек или то, что от него осталось после боя с тварью Пустоши. Я не знаю, на чьей он стороне. Может быть, он бежал от твари и чудом выжил. А может быть…

— Может быть, он позволил ей себя найти, — закончила я. — И то, что пришло к нашим границам, уже не совсем инквизитор.

Михаил повернулся ко мне. В его глазах я прочитала то, что он не решался сказать вслух: да. Именно этого он и боялся.

— Я приехал предупредить. И… — он запнулся, — остаться. На время, если позволите. Мне нужно обследовать ваши границы, усилить защиту. И вам нужно довести тренировки до конца. Если придётся драться, а, мне кажется, придётся, вы должны быть готовы.

— Я позволяю, — сказала я и добавила тише, чем собиралась: — Я рада, что вы живы, Михаил Дмитриевич.

Он посмотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом. Потом кивнул.

— Я тоже рад, что вы живы, Елизавета Андреевна. Вы даже не представляете как.

Мы начали тренировку после полудня. Михаил переоделся в чистое. Варя нашла для него рубаху из Степановых запасов, широкую в плечах, но короткую в рукавах. Он закатал их до локтей, обнажив жилистые предплечья, покрытые старыми шрамами и свежими ожогами. Я старалась не смотреть, но получалось плохо.

Мы вышли на поляну за домом, ту самую, где он учил меня щиту в первый раз. Серебряное дерево мерцало слева, родник журчал, и воздух был напоён той особенной, живой силой, которую излучала моя земля.

— Покажите, чему научились, — приказал он, скрестив руки на груди.

Я показала. Щит, который две недели назад был жалким мыльным пузырём, теперь вставал плотной, зеленовато-серебристой стеной. Я могла держать его минут пятнадцать, не теряя концентрации. Могла расширять и сужать. Могла вплетать в него земляную магию, и тогда щит становился непроходимым для нечисти, обжигая тварей Пустоши живой силой как кислотой.

Михаил кивал, поправлял, показывал новые техники. Его руки ложились поверх моих привычным жестом учителя, но сегодня в этом касании был электрический разряд. Его стихийная магия горячая, грозовая, встречалась с моей земляной, прохладной, пахнущей мокрой листвой, и на стыке рождалось нечто третье. Нечто мощное и правильное, как два притока, сливающихся в полноводную реку.

Он тоже это чувствовал. Я видела, как расширились его зрачки, когда наши силы соприкоснулись. Как дрогнули пальцы на моих запястьях. Как он резко отступил на шаг, словно обжёгшись.

— Хорошо, — сказал он, и голос его был чуть глуше обычного. — Очень хорошо. Теперь попробуем вместе.

Мы встали рядом, плечо к плечу. Он выбросил огненный, рыжий щит, потрескивающий искрами. Я свой, зелёный, живой. Два полукруга сомкнулись.

Вспышка.

Мягкая, глубокая, золотисто-зелёная, как солнечный свет, вспышка, пронизывающая лесной полог. Щит стал цельным. Я чувствовала его силу, нашу общую силу, и она была огромной.

— Боже, — выдохнул Михаил. — Что это?

Я знала, что из маминого письма: «Жизнь и Стихия. Земля и Небо. Только вместе. Только двое», но вслух сказала только:

— Резонанс. Наши силы усиливают друг друга.

Он повернулся ко мне. Мы стояли так близко, что я видела каждую крапинку в его серых глазах. Оказывается, они были не просто серыми, а с тёмно-синим ободком вокруг радужки, как грозовое небо на горизонте.

— Такого не бывает, — сказал он тихо. — За двадцать лет практики я ни разу не встречал такого резонанса. Это… невозможно.

— В Приграничье возможно всё, — ответила я и улыбнулась.

Он не улыбнулся в ответ. Но что-то в его лице дрогнуло, как лёд на реке перед ледоходом.

Мы тренировались до заката. Он гонял меня без жалости: удар, щит, контрудар, перекат, снова щит. Я падала, поднималась, снова падала. Он поднимал меня за руку, ставил на ноги, показывал заново. Его терпение было бездонным, а требовательность безжалостной.

Но в каждом касании, в каждом жесте, в каждом взгляде было нечто большее: забота, тревога, нежность, спрятанная так глубоко, что только я, научившаяся читать землю, могла её различить.***Мои любимые читатели, обращаю ваше внимание на новинку Александры Блик “Развод сюжетом не предусмотрен”

Я очнулась в любовном романе!Вчера читала книгу про развод, а сегодня проснулась в теле любовницы генерала. Той самой, которая сначала мешает героям, а потом её жестоко наказывают.Но я не согласна! Я генерала не соблазняла, жене его не вредила. И вообще всячески желаю героям счастья!Я даже лично помогу им снова сойтись и избегу плохого конца. А этот беловолосый красавец мне обязательно поможет.Ещё бы вспомнить, как там было в книге…

Вечером Варя накормила нас ужином и ушла в свой новый домик к Степану, бросив на меня через плечо многозначительный взгляд. Филин давно поднялся в башню. Лукерья исчезла в саду. Тихон, я была уверена, наблюдал из стен, но хватило ему такта не показываться.

Мы остались одни. В большой комнате, перед камином, в который Михаил бросил пару поленьев и зажёг их щелчком пальцев. Маленькая вспышка стихийной магии, от которой дрова занялись мгновенно, с весёлым треском.

Я сидела в кресле, поджав ноги, с кружкой травяного чая. Он на полу, привалившись спиной к креслу, вытянув длинные ноги к огню. Между нами лежала полоса тёплого, дрожащего света, и тени плясали по стенам.

Долго молчали.

— Вы не спрашиваете, почему я молчал две недели, — сказал он наконец, глядя в огонь.

— Вы сами расскажете, — произнесла я. — Когда будете готовы.

Поленья стреляли искрами, а мы продолжали молчать. И это молчание не было в тягость. С ним даже молчать хорошо.

— Я был ранен, — сказал он спокойно. — Когда обследовали лагерь инквизитора, на меня напала тварь. Не знаю, какая, мы её не видели. Только тени и холод. Такой холод, что огонь гаснет.

Он поднял правую руку и закатал рукав выше. На предплечье от запястья до локтя тянулся шрам. Чёрный, с лиловыми краями, как след от ожога, только наоборот, словно из кожи вынули тепло.

— Отравленная рана, — пояснил он. — Магия Пустоши. Наш полевой целитель три дня боролся за мою жизнь. Вытянул яд, но я неделю не мог встать. Рука не слушалась. Связь с огнём… — он сжал и разжал кулак, — была почти утрачена. Я думал, всё. Конец.

— Но вы здесь, — тихо сказала я.

— Здесь. — Он, наконец, посмотрел на меня. — Знаете, что меня подняло?

Я покачала головой.

— Ваш камень, — он полез за ворот и достал весточный камень на кожаном шнурке. — Он грел. Все эти дни, пока я лежал с отравленной раной, ваш камень не остывал. Ночами, когда холод из Пустоши полз по венам, а целитель засыпал от истощения, я держался за него, и он был тёплым. Живым. Как будто кто-то на другом конце держал меня за руку и не отпускал.

У меня перехватило горло. Я вспомнила. Каждый вечер, засыпая, я сжимала свой камень и думала о нём. «Приезжай. Будь жив. Возвращайся». Выходит, он слышал меня. Ощущал моё тепло.

— Михаил Дмитриевич…

— Михаил, — перебил он. — Просто Михаил. Хватит уже официоза. Мы щиты вместе держали. После этого по отчеству — глупость.