— Вы пытаетесь создать что-то из ничего, — мягко поправил Михаил. — Не надо. Сила уже в вас. Выдохните её. Представьте, что она, как воздух из лёгких, окутывает вас невидимым коконом.

Я попробовала снова. Дыхание, образ, воля. Перед моими руками на мгновение вспыхнул и погас бледный голубоватый огонёк.

— Уже лучше, но нет концентрации, — он подошёл ближе. Так, близко, что я почувствовала запах кожи его куртки и холодного утреннего ветра, запутавшегося в его волосах.

Он встал сзади, почти вплотную. Его большие тёплые ладони легли поверх моих. Сердце пропустило удар. Он осторожно направил мои руки вперёд.

— Не толкайте, — прошептал он мне на ухо, и от его низкого голоса по спине пробежали мурашки. — Просто выпустите. Почувствуйте, как сила течёт через кончики пальцев. Я помогу направить поток.

Я замерла, ощущая его дыхание на своей шее, его грудь у своей спины, его руки, которые держали мои. Весь мир сузился до этого прикосновения. Тревоги о мачехе, инквизиторе, опасности — всё это отступило, вытесненное этим ошеломляющим чувством близости. Я сделала вдох и медленно выдохнула, но на этот раз я не думала о щите. Я думала лишь о тепле его рук.

И магия откликнулась.

Перед нами, прямо в воздухе, соткался мерцающий диск, голубоватый, как лёд под лучами зимнего солнца. Он был плотным, вибрирующим от заключённой в нём силы.

— Вот, — его голос звучал тихо и одобрительно. — Вот так. Держите.

Мы стояли так несколько секунд, которые показались вечностью. Воздух между нами натянулся, заискрился, почти так же ощутимо, как мой только что созданный щит. Я медленно повернула голову. Наши лица оказались так близко, что я могла сосчитать тёмные ресницы, обрамлявшие его серые глаза. В них больше не было усталости губернатора или строгости наставника. В них было что-то глубокое, тёмное, мужское. Интерес. Притяжение.

Щит с тихим звоном рассы́пался на тысячи искр.

Михаил медленно отнял руки и сделал шаг назад, разрывая магический круг нашего уединения.

— Вы быстро учитесь, — сказал он хрипловато.

— У меня хороший учитель, — ответила я.

Секунда тишины растянулась. Мир сузился до его серых глаз. Казалось, он собирается сказать что-то ещё или сделать.

Но вместо этого Михаил отступил на шаг.

— На сегодня достаточно. Слишком резкий рост силы может быть опасен.

Я кивнула, скрывая лёгкое разочарование.

После полудня он всё-таки уехал. Перед тем как сесть в седло, он посмотрел на меня долго и внимательно.

— Я вернусь через несколько дней, — сказал он. — Продолжим занятия. И Лиза.

Я подняла взгляд.

— Не оставайтесь без щита даже во дворе. Тренируйтесь.

— Буду, — пообещала я.

Он тронул поводья, но вдруг добавил:

— И постарайтесь не попадать в неприятности до моего возвращения.

— Это уже не от меня зависит, — улыбнулась я.

Он ответил той редкой, тёплой улыбкой, от которой у меня перехватывало дыхание.

Он вскочил в седло, бросил на меня последний, долгий взгляд и, тронув поводья, пустил коня рысью. Я с тоской смотрела ему вслед. Хотелось крикнуть: “Не уходи. Побудь ещё немного”, но я сдержалась.

Вечером я заметила, что у порога Лукерьиной комнаты лежит аккуратно вымытый белый камушек. На нём были естественные прожилки, похожие на цветок.

— Это что? — спросила она, поднимая находку.

— Понятия не имею, — сказала я, но заметила, как Тихон старательно отворачивается у печи.

На следующий день у её двери появился ночной цветок. Тот самый, что распускается только при луне.

— Опять случайность? — прищурилась Лукерья.

— Просто нашёл, — буркнул домовой. — Красивый был. Жалко пропадать.

Лукерья улыбнулась.

— Спасибо, Тихон Палыч.

И в её голосе было столько тепла, что домовой покраснел до кончиков ушей.

А в доме я стояла у окна, держа в руках один из учебников, и пыталась сосредоточиться на теории защитных контуров.

Но вместо формул перед глазами стояли серые глаза и ощущение его ладоней поверх моих.

И впервые за долгое время я ждала не угрозы.

Я ждала его возвращения.

После отъезда Михаила я очень плохо спала. Снились мне не твари Разлома, а вполне себе симпатичные женщины, кружащие возле губернатора. Я просыпалась, каждый раз, как очередная красотка делала попытку поцеловать Белозёрова. Глупые сны и глупые чувства, из-за которых я проснулась раньше петухов, разбитая и в дурном настроении.

Спускаться на кухню не хотелось. Надобно было успокоиться. И я села за магические книги. Чтение постепенно успокоило мои чувства, и я смогла спуститься к завтраку, с твёрдой решимостью действовать. Хватит сидеть в осаде. Пора заявлять о себе не только духам, но и людям.

— Степан, запрягай Гнедого, — скомандовала я, когда с завтраком было покончено. — Едем в Заречье.

— Куда, барышня? — он поперхнулся кашей. — В деревню? Зачем?

— За людьми, — ответила я. — Лукерья говорит, там наши крестьяне, а нам нужна помощь. Нужно отвезти овощи на продажу. В Усть-Рубежный и генералу Дорохову.

— Барышня, а может, не надо? — помрачнел Степан. — Поместье тридцать лет пустовало. Они, поди, и забыли, что у них барин есть. Не примут нас.

— А мы и не будем спрашивать, — отрезала я. — Мы предложим работу и плату. Поехали.

Варя провожала нас с тревогой, сунув в дорогу узелок с лепёшками, как будто мы отправляемся на край света, а не в соседнюю деревушку. Лукерья только хитро улыбнулась:

— Правильно, хозяюшка. Земле не только магия нужна, но и хозяйская рука.

Мы запрягли Гнедого и выехали к ближайшей деревне Заречье. Дорога шла вдоль перелеска, воздух был прохладным, прозрачным. Серебряное дерево у родника блеснуло нам вслед.

Деревня Заречье находилась в пяти верстах от поместья, за рекой. Дорога к ней была едва заметной, заросшей травой. Сама деревня оказалась больше, чем я думала, — два десятка крепких изб, окружённых плетнём. Из труб вился дымок, во дворах лаяли собаки.

Когда наша телега въехала на единственную улицу, жизнь в деревне замерла. Женщины у колодца перестали болтать, мужики, чинившие забор, отложили топоры. Все смотрели на нас. Молча, настороженно, исподлобья.

— Недобрый взгляд, — прошептал Степан, сжимая вожжи.

Мы остановились в центре, у небольшой деревянной церквушки. Я спрыгнула с телеги, стараясь держаться прямо, хотя колени дрожали.

К нам подошёл высокий, сухой старик, с окладистой седой бородой и пронзительными синими глазами. Староста, догадалась я.

— Чего надобно, барышня? — спросил он без тени радушия.

— Я Елизавета Стрешнёва, — представилась я. — Новая хозяйка поместья “Чёрный ручей”.

По толпе пронёсся шепоток. Старик нахмурился.

— Слыхали, — настороженно произнёс он. — Только хозяйки у нас тридцать лет как не было. И не надо. Мы люди вольные, сами по себе. Императору налог платим, и ладно.

Мне хотелось сказать, что от того, что поместье пустовало, они не перестали принадлежать Стрешнёвым. Во всяком случае их дома и земля, на которой они живут. Но повинуясь интуиции, я сдержалась.

— Я не приехала приказывать, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я приехала просить помощи и предложить работу. У нас в поместье первый урожай. Овощи, травы. Мне нужны люди, чтобы отвезти товар в Усть-Рубежный и к генералу Дорохову. Я заплачу серебром.

Мужики переглянулись. В глазах некоторых мелькнул интерес. Деньги в Приграничье были редкостью.

— Не нужны нам твои деньги, барыня, — вдруг крикнула какая-то баба из толпы. — Убирайся, откуда приехала! От ваших господ одни беды!

— Точно! — подхватил второй. — Понаедут, а потом подати втридорога дерут! Знаем, проходили!

Толпа загудела. Я поняла, что ещё минута и в нас полетят камни.

— Тихо! — рявкнул староста, и шум стих. Он снова посмотрел на меня тяжёлым взглядом. — Поместье ваше проклято. Все знают. Там нечисть хороводы водит. Никто из наших туда не поедет. И товар твой нам не нужен. У нас своё есть.