Вот она, эта мысль! Лукерья! Наша новая дворовая. Она навела порядок во дворе и в конюшне, выгнала всю нечисть оттуда. И кикиморе, видимо, пришлось бежать. И куда она сунулась? В дом! К нам. Ведь мы только сейчас её почувствовали. Вчера мы были полны сил, а сегодня... А у Степана ещё даже хватило сил на ревность, значит, процесс только начался.

Михаил вытащил из кармана какой-то амулет на серебряной цепочке. Камень в нём пульсировал тусклым, тревожным серым светом, словно предупреждая об опасности.

— Будем проверять дом от подпола до чердака, — решительно произнёс Белозёров, и его голос немного разогнал туман в моей голове. — Ведите. И держитесь позади. Кикимора не любит гостей, особенно вооружённых серебром, огнём и железом.

Я поплелась за ним, чувствуя, как безразличие борется с остатками страха. Кикимора в моём доме. Ещё одна напасть.

— Не отставайте, графиня, — бросил через плечо Белозеров, уже поднимаясь по лестнице. — Сегодня у нас будет маленькая охота. Вы ведь Хозяйка? Значит, выгонять эту дрянь придётся нам вместе. Если у вас ещё остались силы на что-то, кроме жалости к себе.

Его слова хлестнули, как пощёчина. Жалость к себе? У меня?! У той, которая проехала полстраны, говорила с домовым и сажала волшебный сад! Злость, горячая и живая, шевельнулась на дне души.

— Я не жалею, — прошипела в спину, и прозвучал громче крика. — Я просто берегу силы, чтобы вышвырнуть её вон.

***

Очень рада, видеть тех, кто решил поддержать меня и пройти весь путь вместе с героями до конца.

Вы подарили мне частичку вдохновения. Маленькие частички от отдельных читателей сливаются в одну большую Музу.

Прошу не спойлерить в комментариях о том, кто приехал к Лизе, не портите впечатление от книги тем, кто ещё не купил её.

Всем спасибо за поддержку и понимание.

Обнимаю, ваш автор.

Михаил шёл впереди, и его спина в тёмно-зелёном мундире казалась мне единственным незыблемым ориентиром в этом мире, который стремительно терял краски. Он держал амулет перед собой, как компас. Камень в нём пульсировал всё тревожнее, выбрасывая короткие, болезненно-серые вспышки.

Я плелась следом, и каждый шаг был подобен маленькой пытке. Ноги увязали в невидимой, липкой трясине, а в голове билась только одна мысль: “Зачем всё это? Просто ляг и закрой глаза…”

— Подпол чистый, — констатировал генерал, вернувшись из тёмного зева под кухней. Голос его доносился до меня словно сквозь слой ваты. — Первый этаж тоже. Но здесь, — он указал на лестницу, — амулет начал вибрировать. Тварь чувствует нас и злится.

Мы прошли все спальни. В моей комнате той самой, идеально чистой, что оставила мне бабушка, Белозеров замер. Он осторожно провёл кончиками пальцев по дверному косяку, и я заметила, как сузились его зрачки.

— Здесь была мощная защита, — заметил он, и в его голосе промелькнуло нечто, похожее на уважение. — Старая, вросшая в самый камень, но всё ещё крепкая. Кикимора не смогла сюда просочиться, как ни старалась. Умная женщина была ваша бабушка, графиня. И очень сильная.

— Была... — эхом откликнулась я. Я прислонилась к холодной стене, чувствуя, как она буквально вытягивает из меня остатки тепла. Стоять было невыносимо, веки весили по пуду каждое.

— Чердак, — решительно бросил генерал, и в голосе его прозвучал азарт загонщика. — Она там. В самом гнезде запустения.

Лестница на чердак пряталась в конце коридора, за узкой дверью. Она была крутой, коварной, покрытой таким слоем вековой пыли, что шаги тонули в ней, как в пепле.

Белозеров полез первым, его сапоги гулко стучали по дереву, а я карабкалась следом, впиваясь пальцами в перила и чувствуя, как занозы вонзаются в кожу. Но даже боль казалась какой-то далёкой, ненастоящей.

Чердак встретил нас могильным холодом и удушливым, кислым запахом прелого тряпья, мышиного помёта и застоявшегося времени. Генерал поднял амулет выше. Камень теперь пульсировал бешено, в ритме сердца загнанной, перепуганной птицы.

— Свет, — скомандовал он не оборачиваясь.

Я с трудом заставила свои мысли собраться в кучу. Магия внутри меня неохотно заворочалась, сопротивляясь.

— Lux ⦗3⦘ — выдохнула я, почти не узнавая собственный голос.

Дрожащий шар тусклого, желтоватого света возник над моей ладонью, с трудом разгоняя вековую тьму.

Он выхватил из небытия захламлённое пространство: старые, рассохшиеся сундуки, скелеты сломанной мебели, пучки чёрных сухих трав, свисающих со стропил, как петли виселиц. И в самом дальнем углу, за горой старых газет...

— Вон она, — почти неслышно прошептал Белозеров, и я почувствовала, как он напрягся, словно натянутая струна.

Сначала я увидела только бесформенную груду серого тряпья. Но потом это тряпьё шевельнулось. Из него медленно, с хрустом сухих веток, начала подниматься фигура.

Маленькая, скрюченная, обтянутая пергаментной кожей, она напоминала кошмарную карикатуру на старуху. Спутанные волосы, серые и липкие, как паутина, свисали на лицо, а глаза...

Это были не глаза, а две глубокие чёрные дыры, в которых плескалась такая древняя, бездонная тоска, что у меня перехватило дыхание.

Кикимора медленно открыла рот, обнажив ряды острых, как иглы, желтоватых зубов, и завыла. Звук был тихим, хриплым, но он ввинчивался прямо в душу, высасывая последние крохи воли. Свет в моей руке задрожал, стал тускнеть.

— Держитесь, чёрт возьми! — рявкнул Белозеров, хватая меня за плечо. Его прикосновение обожгло, вернуло частичку ясности.

Он поднял амулет высоко над головой, и тот вспыхнул ослепительным серебром. Генерал начал читать заклинание на латыни. Слова были резкими, рублеными:

— Exorcizo te, creatura tenebrarum! In nomine lucis et ignis, relinque hanc domum! ⦗4⦘

Кикимора взвизгнула и метнулась в сторону с невероятной скоростью. Но серебряный свет амулета воздвиг перед ней невидимую преграду. Тварь зашипела, металась по чердаку, как загнанная в угол крыса.

— Нужен огонь! Живой! — крикнул генерал, и я увидела, как пот градом катится по его лицу. — Она боится его больше всего на свете! Огонь очищает!

Огонь... Я чувствовала, что сейчас упаду в обморок, но где-то на самом дне души вспыхнуло воспоминание. Вчерашний ритуал. Тепло родного очага.

Собрав все силы, что остались, я мысленно обратилась к самому дому:

— Мой дом... помоги! Ты ведь живой! Дай мне огонь, чтобы изгнать эту скверну!

И дом отозвался. Словно из самой пустоты в моей правой руке материализовалась горящая лучина. Та самая, бесконечная, которой я вчера оживляла камины. Пламя её было ярким, золотым, почти радостным.

— Отлично! — Белозеров выхватил лучину и с силой швырнул её в угол, где в судорогах билась кикимора.

Сухое тряпьё и старые газеты вспыхнули мгновенно, с жадным треском. Кикимора завизжала. На этот раз громко, невыносимо, захлёбываясь в собственном ужасе. Она попыталась прорваться к лазу, но генерал преградил ей путь, выставив вперёд пылающий амулет.

— Vade! Vade et nunquam reveni! ⦗5⦘ — его голос гремел, сотрясая стропила.

Серебряный свет амулета слился с яростным оранжевым пламенем в один ослепительный вихрь. Кикимора корчилась в этом свете, становясь всё прозрачнее, всё призрачнее, пока не лопнула, как грязный пузырь, растворившись в воздухе. В нос ударил отвратительный запах серы, тухлых яиц и горелого старья.

— Воды! Быстро! — скомандовал Белозеров, уже растаптывая начавшийся пожар тяжёлым сапогом. — Пока весь дом не спалили!

Я кое-как собрала волю в кулак и сотворила струю воды. Она была слабой, тонкой, но её хватило, чтобы залить тлеющие ошмётки.

Мы стояли в наступившей тишине, тяжело и прерывисто дыша. Апатия отступала медленно, как грязный отлив. Я почувствовала ещё не радость, но невероятное, щемящее облегчение. Словно с плеч сбросили тяжёлый, насквозь промокший свинцовый плащ.