Дорога до Усть-Рубежного лежала через три перевала и одну переправу. Тракт был старым, имперским, мощённым ещё при прадедах, но местами камень просел и зарос мхом. Мы проехали мимо двух заброшенных застав с пустыми бойницами и мимо покосившегося верстового столба, на котором кто-то углём нацарапал: «Дальше — сам дурак».

— Весело тут у вас, — пробормотала я.

— А то, — усмехнулся Егор. — Местный юмор. Кто далеко от дома уехал, тот, стало быть, сам виноват.

К полудню лес начал редеть. Появились засеянные поля, хоть и скудные. Потянулись деревни с приземистыми серыми избами за покосившимися заборами, но с дымом из труб и бельём на верёвках. Радовало, что живые.

А потом я увидела Усть-Рубежный.

Город открылся внезапно, из-за поворота, и я невольно ахнула. Я ожидала увидеть большую деревню, может, с парой каменных домов. Но передо мной раскинулся настоящий, пусть и суровый, город. Каменная крепость с тёмными, почти чёрными стенами стояла на холме. Единственная, как говорил Михаил, способная выдержать прямой прорыв из Разлома. Вокруг неё теснились дома: каменные внизу, деревянные выше по склону, все с узкими окнами и тяжёлыми ставнями.

На улицах не было золочёных карет и дам в шелках. Зато были телеги, гружённые мешками с зерном и связками шкур. Были мужчины в кожаных куртках с ножами на поясе. Были крепкие, загорелые женщины с цепким, настороженным взглядом, торговавшие на лотках чем-то, от чего пахло пряностями и порохом. Были солдаты в тёмно-зелёных мундирах, патрулировавшие улицы парами.

— Центральная площадь, — Егор кивнул вперёд. — Рынок и управа. Вам куда, барышня?

— Мне нужны окраины, — сказала я оглядываясь. — Там, где живут те, кому не рады в центре.

Егор покосился на меня, но спорить не стал. Он неплохо знал город, бывал здесь на ярмарках и с моим товаром. Телега свернула с главной улицы в переулок, потом в другой, ещё у́же. Дома становились приземистее и беднее. Каменные сменились саманными, потом и вовсе землянками, вросшими в склон холма. Пахло дымом, мокрой глиной и безнадёжностью.

— Здесь живут ссыльные и те, кому совсем некуда деться, — тихо пояснил Егор. — Мне тут не по душе, барышня. Нехорошие люди.

— Мне тоже не по душе, — признала я. — Но нужный мне человек именно здесь.

Я оставила Егора с телегой у придорожной коновязи и пошла пешком. Спрашивала у каждого встречного: не знает ли кто птичника по прозвищу Филин?

Первые пятеро просто отмахнулись. Шестой, старуха с провалившимся носом и живыми чёрными глазами, торговавшая какими-то подозрительными корешками, прищурилась.

— Филин? Птичий человек? Знаю такого. На самом краю, где овраг начинается. Последний дом перед пустошью. Да только зря идёшь, красавица. Он совсем одичал. С людьми не водится. Только с птицами своими и разговаривает.

Я поблагодарила её, просто из благодарности купила пучок засушенной мяты за медяк и пошла дальше.

Дом Филина я нашла по звукам. Ещё не видя его, я услышала птичий гомон. Мелодичную, сложную перекличку, словно десяток музыкантов настраивал инструменты перед концертом.

Дом стоял на самом краю оврага, прижавшись к склону, как гриб к пню. Маленький, покосившийся, с дранковой крышей, на которой росла трава. Но двор был удивительным.

Вдоль забора тянулись ряды самодельных вольеров из жердей и ивовых прутьев, в которых них сидели птицы. Я насчитала с десяток разных видов. Какие-то были мне знакомы: синицы, щеглы, свиристели. Другие — нет: крупные серо-голубые птицы с хохолками и маленькие, юркие, зеленовато-бурые, похожие на крапивников, но крупнее.

На крыльце сидел человек и кормил с ладони мелкую хищную птицу с рыжеватым оперением, которая цепко перебирала лапками по его пальцам, деликатно выбирая кусочки мяса.

Он был немолод. Лет пятьдесят, может, больше. Худой, жилистый, с обветренным лицом тёмно-коричневого цвета, как старая кора. Волосы — длинные, седые, собранные в хвост кожаным ремешком.

Больше всего меня поразили его глаза большие, круглые, жёлто-карие, с огромными зрачками. Птичьи глаза. Теперь я понимала, откуда прозвище.

Он заметил меня ещё до того, как я подошла к калитке. Птица на его руке вздыбила перья и пронзительно крикнула.

— Тихо, Рыжка, — он погладил птицу по спине, и та мгновенно успокоилась. Потом поднял на меня свои совиные глаза. — Чего надо?

Голос был хриплый, скрипучий, как несмазанная петля.

— Здравствуйте, — сказала я, останавливаясь у калитки и не пытаясь войти без приглашения. Приграничье научило меня уважать чужие границы. — Я ищу мастера-птичника, которого зовут Филин.

— Нет тут никакого мастера, — буркнул он, опуская глаза обратно к птице. — Иди, откуда пришла. Птиц не продаю.

— Я не покупать пришла, — сказала я ровно. — Я пришла предложить работу.

Он не поднял головы:

— Не нужна мне работа. У меня своя есть.

— Какая? — я демонстративно оглядела его двор: покосившийся забор, дыру в крыше, худую рубаху, заплатанную не менее пяти раз. — Кормить птиц, которых нельзя продать? Лечить чужих голубей за медяк? Перебиваться с хлеба на воду, пока Гильдия делает вид, что вы не существуете?

Он, наконец, поднял голову. В жёлтых глазах вспыхнул гнев. Птица на его руке снова крикнула, хищно раскрыв клюв.

— А ты кто такая, чтобы мне указывать? — процедил он. — Молодая, сытая, одетая. Пришла из города поглазеть на чудака? Или от Гильдии? Передай им, я скорее язык проглочу, чем вернусь к этим крысам.

— Я не из Гильдии, — я выдержала его взгляд. — Я Елизавета Стрешнёва. Хозяйка поместья «Чёрный ручей».

Что-то изменилось в его лице. Гнев не ушёл, но к нему примешалось удивление. Он медленно ссадил птицу на жёрдочку.

— Стрешнёва, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Стрешнёвы давно померли. Тридцать лет как.

— Не все, — ответила я. — Я внучка княгини Елены Стрешнёвой. Вернулась и восстанавливаю поместье. Мне нужна почтовая связь, и мне нужен мастер. Не гильдейская крыса, а настоящий. Такой, который чувствует птиц как себя.

Он долго смотрел на меня. Потом медленно встал. Он был высоким, выше, чем казался сидя и тощим, как жердь. Подошёл к калитке, навалился на неё грудью, разглядывая меня с расстояния вытянутой руки.

— Стрешнёвские сойки, — произнёс он тихо, и в его голосе я уловила нотку, которой не ожидала: почтение. — Я о них читал. Лучшая порода во всём Приграничье. Они не просто послания носили, они голоса запоминали. Слово в слово, интонация в интонацию. Их нельзя было обмануть: чужого они не слушали. Привязывались к хозяину по крови.

— Именно, — кивнула я. — Порода утрачена. Отец продал стаю после смерти матери. Мне нужен человек, который сможет отловить диких соек в здешних лесах и обучить их заново. Создать стаю с нуля.

Он почесал подбородок. Ногти у него были длинные, обломанные, тёмные от въевшейся грязи.

— С нуля, говоришь? — он криво усмехнулся. — Это не месяц и не два. Это годы. Сойка — птица умная, своенравная. Её не дрессируют, с ней договариваются. Нужно гнездо найти, птенцов вырастить, приучить к голосу хозяйки, научить маршрутам. Три года минимум, пока первая птица будет готова.

— У меня нет трёх лет, — честно сказала я. — Но у меня есть кое-что, чего нет ни у Гильдии, ни у кого другого.

Я достала из-за пазухи платок и развернула его. Серебряное перо лежало на моей ладони и мерцало, как осколок луны. От него шло мягкое, живое тепло и аромат свежий, чистый, как первый весенний дождь.

Филин замер. Его птичьи глаза расширились так, что зрачки почти поглотили радужку. Он медленно, как во сне, протянул руку, но не коснулся пера, замер в дюйме от него, словно боялся спугнуть.

— Это… — его голос дрогнул. — Откуда?

— Дерево Первого Сада, — ответила я. — Оно растёт в моём поместье. У родника.

Он отдёрнул руку, как обжёгшись. Попятился на шаг. На его загорелом лице проступила бледность.