Увидев его, травница изменилась в лице. Она благоговейно, двумя пальцами, взяла цветок, поднесла к лицу, вдыхая аромат.

— Сила, — выдохнула она, и фиалковые глаза потемнели. — Настоящая сила Жизни. Давно такой не видела. Кто ты?Она оторвалась от любования цветком и вцепилась взглядом в меня. Я почувствовала себя неуютно, но вида не показала.

— Елизавета Стрешнёва, — твёрдым голосом сказала я и сама не заметила, как назвалась фамилией бабушки, — хозяйка Чёрного ручья.

Девушка посмотрела на меня с новым интересом, откровенно оценивая.

— Агафья Хмелевская, — представилась она и улыбнулась. — Местная ведьма.

Я улыбнулась в ответ и подумала, что меня тоже так называют, правда, пока только в столице и с подачи мачехи. Но если не остановить Клару, то недобрая слава найдёт меня и здесь.

— Значит, Стрешнёва, — хмыкнула Агафья одобрительно. — Понятно. Ладно, помогу. За такой дар помогу. Жди здесь.

Она скрылась в избе. Я осталась на крыльце, чувствуя, как колотится сердце. Из открытой двери пахло сотнями трав, сушёными грибами и чем-то ещё, пряным и магическим.

Фёдор стоял у лошадей, не приближаясь, видимо, побаивался.

Через десять минут она вышла, протягивая мне небольшой глиняный горшочек, запечатанный воском.

— Тут мазь. Густая, с ядом болотной змеи и пыльцой лунного цветка. Смазывай рану три раза в день, она вытянет яд. И отвар, — она протянула узелок с сухими травами. — Поить его, пока жар не спадет. Через три дня встанет на ноги, если крепкий.

— Спасибо, — я поклонилась, принимая бесценное лекарство. — Чем я могу...

— Ты уже заплатила, — перебила она, снова глядя на цветок. — А теперь ступай. И помни, Стрешнёва. Твоя сила — это не только дар, но и приманка. Чем ярче горит твой сад, тем больше тварей будет лезть на свет. Учись защищаться. И... если понадобится помощь... — она замолчала, потом добавила, — зови.

Мне хотелось у неё спросить не страшно ли ей жить одной. Не беспокоят ли её твари Разлома. Но времени на разговоры не оставалось, и я молча ещё раз поклонившись ушла.

Я вернулась к Фёдору, прижимая к груди горшочек, который был дороже всех сокровищ мира.

На обратном пути я спросила у Фёдора о болотниках. Он пребывал в прекрасном расположении духа, отдаляясь от домика травницы.

— Болотник, злой дух, который обитает в болоте. Он только на того, кто путешествует в одиночестве. Поэтому Иван Дмитриевич-то и не пустил вас в одиночку добираться до ведьмы, — сказал Фёдор, подгоняя кобылу. — Болотник часто устраивает ловушки для ничего не подозревающих людей: укладывает на их пути зелёную траву или корягу, бревно, под которым находится бездонная топь или трясина. Едва путник наступит на обманное место, оно тотчас ускользнёт из-под ног, и человек бултыхнется в воду. Болотник может пригласить к себе в гости случайного прохожего. Дух показывает свои покои, где играет музыка, угощает, танцует, одаривает подарками, но такой прохожий вскоре поймёт, что сидит в болоте, а вместо щедрых даров у него какой-то мусор.

— Да, нелюбезный дядечка, — горько проговорила я. — К нему с дарами я ещё не ходила.

— Да и не надо, — отозвался Фёдор. — Он всё равно слова не сдержит. Говорю же злой.

Я кивнула и спросила:

— Фёдор, а как ты оказался в Диких землях?

— Дык с генералом-то и приехал, — удивился он моей непонятливости.

Вздохнув, я пришпорила лошадь, чтобы не отстать от моего провожатого. Остаток пути мы проделали в молчании.

Когда мы подъезжали к поместью, я увидела, что Варвара стоит на крыльце, глядя на дорогу. Она не плакала, не молилась. Она просто ждала, сжав кулаки.

“Он будет жить”, — подумала я, пришпоривая лошадь. — “В этом доме больше никто не будет умирать. Я не позволю”.***Мои любимые читатели, хочу вас познакомить с книгой Риммы Кульгильдиной “Слепая страсть дракона”

— Вы мне не нравитесь, — с порога заявил дракон.— Взаимно, — огрызнулась я.Мы ненавидим друг друга, но вынуждены работать вместе. Мне нужно восстановить репутацию, а лучшему королевскому адвокату необходим помощник. Он хамит. Делает вид, что меня нет. А я, похоже, знаю, как исцелить его слепоту.Вот только стоит ли?И почему я ловлю себя на том, что жду его прикосновений?

Варя встретила нас на крыльце. Она не плакала, не спрашивала. Просто посмотрела на меня, потом на горшочек в моих руках, и в её глазах мелькнула отчаянная надежда.

— Как он? — спросила я.

— Горит, — коротко ответила Варя. — Бредит. Зовёт матушку.

— Заваривай. Быстро, — отдала я ей узелок с травами. — Поить, пока жар не спадёт.

Варя убежала на кухню, а я бросилась к Степану. Он лежал, разметавшись по кровати, лоб его был покрыт крупными каплями пота. Нога распухла ещё сильнее, а чёрные прожилки яда, казалось, поползли выше.

Открыла горшочек. Из него ударил резкий, терпкий запах болотных трав, змеиного яда и чего-то ещё, холодного и чистого. Мазь была густой, чёрной, с вкраплениями серебристой пыльцы.

Варя, снедаемая любопытством, появилась на пороге комнаты, держа горячую кружку. Она поставила её на окно и выжидающе посмотрела на меня.

— Варя, держи его, — скомандовала я.

Набирая мазь на палец, я чувствовала, как она холодит кожу. Осторожно, стараясь не причинять боли, я начала смазывать рану.

Степан застонал. Кожа под моими пальцами зашипела, словно я прикоснулась раскалённым железом. Пошёл чёрный дым с отвратительным запахом.

— Держи крепче! — крикнула я Варе.

Степан забился, пытаясь вырваться, но Варя навалилась на него всем телом, шепча что-то успокаивающее, как маленькому ребёнку.

Я продолжала втирать мазь. Чёрный дым валил из раны, а потом из неё начала сочиться густая тёмная жидкость. Яд выходил.

Через несколько минут Степан обмяк и затих. Дыхание его стало ровнее. Я наложила свежую повязку.

— Теперь отвар, — сказала я, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. — Каждые два часа.

Следующие три дня мы жили как в тумане. Варя почти не отходила от постели Степана, поила его горьким отваром, меняла компрессы. Она похудела, осунулась, но в её глазах горела упрямая решимость.

Я смазывала рану мазью. С каждым разом черноты становилось меньше, опухоль спадала. На третий день Степан открыл глаза.

— Варя? — прошептал он.

Она сидела рядом, дремала, уронив голову на его кровать. Услышав его голос, вскинулась.

— Стёпушка! Очнулся! Родной ты мой! — она схватила его руку, прижала к щеке, и слезы, которые она сдерживала все эти дни, хлынули ручьём.

— Пить... — прохрипел он.

Она поднесла ему кружку с водой, поддерживая его голову. Он жадно пил.

— Я думал... помру, — сказал он, глядя на неё.

— Я бы тебе не дала, — твёрдо ответила Варя, вытирая слёзы.

Степан слабо улыбнулся и сжал её руку. Попытался встать, но она запретила, рассердившись на его попытку.

— Сиди! — шептала она, прижимая его к подушке. — Герой выискался.

Она строго говорила, но в голосе её было столько нежности, что у меня защемило сердце.

— Я ж не могу лежать, — бормотал он. — Дел-то сколько.

— Дел подождут. А ты один.

Она сказала это тихо, но я услышала.

И он тоже.

Он посмотрел на неё так, как раньше не осмеливался смотреть. С любовью и ожиданием.

Я тихо ушла, чтобы не мешать.

Жизнь в поместье входила в свою колею. Пока Степан поправлялся, я много времени проводила с Лукерьей. Её огород стал настоящим чудом. Заговорённые семена и живая вода из родника творили магию. Репа выросла сладкая, как яблоко, морковь хрустящая и сочная, а зелень была такой ароматной, что голова кружилась.

Однажды утром Лукерья позвала меня.

— Хозяюшка, гляди! Урожай-то какой! Нам самим столько не съесть, а хранить долго нельзя, — сказала она, выкладывая на стол первую корзину моркови и репы. — Волшебные овощи силу теряют. Продавать надо. У соседей-то ещё зелёные. А у нас уже товар.