Я развязала кошель. В нём приятно звенели серебряные и медные монеты.

— Спасибо, Егор, — искренне сказала я. — Ты очень нам помог.

— Рад стараться, барыня, — он широко улыбался. — Сам господин Белозёров лично две корзины выкупил. Проходил мимо, увидел. Сказал: “Это для раненых”.

Сердце пропустило удар, а щёки залил предательский жар.

Мы прошли на кухню. Варя уже накрывала на стол, собираясь кормить путников. Я отсчитала монеты: четверть выручки, как договаривались.

— Вот, это твоё, — я протянула ему деньги. — И четверть — деревне. Как договаривались.

Егор посмотрел на серебро, потом на меня.

— Много, барыня. Мы так не договаривались.

— Договаривались, — твёрдо сказала я. — Честная работа — честная плата.

Он молчал долго.

— В городе купцы за каждую копейку глотку перегрызут, — наконец сказал он. — А вы…

— А я не купец, — мягко ответила я.

Егор кивнул, нерешительно взял деньги и спрятал в карман. Он молча ел густую похлёбку, о чём-то думая.

— Вы могли бы и меньше дать, — сказал он наконец, вытирая рот. — Никто бы слова не сказал.

— Могла бы, — согласилась я. — Но не буду.

Он посмотрел на меня по-новому, с уважением.

— Егор, — начала я, пока Варя разливала похлёбку. — У меня к тебе ещё одна просьба.

— Слушаю, хозяюшка.

— В доме много работы. Уборка, стирка... Я одна с Варей не справляюсь. Нет ли в вашей деревне женщин, которые согласились бы помочь? За плату, разумеется.

Егор задумался, потирая подбородок.

— Женщины наши работящие, но боятся. Поместье ваше... слава у него дурная.

— Но ты же видел — встряла Варя, — здесь нет ничего страшного. Дом оживает.

— Я-то видел, — кивнул Егор, — и сыновья мои все уши мне прожужжали про серебряное дерево. Но бабы — народ пугливый. Я поговорю, конечно. Но обещать не могу.

Он с сыновьями поужинали и уехали. Я осталась с тяжёлым сердцем. Если люди не придут, мы не справимся.

И если вчера я боялась, что люди не поверят, то сегодня поняла: самое сложное — не заработать доверие, самое сложное — его удержать.

На следующее утро, когда я вышла на крыльцо, у ворот стояла группа женщин. Впереди жена Егора, Дарья, румяная и круглолицая. За ней ещё четыре женщины, молодые и постарше, они с опаской и любопытством разглядывали дом.

— Здравствуй, хозяйка, — сказала Дарья кланяясь. — Егор велел прийти. Сказал, работа есть.

— Есть, — я улыбнулась, чувствуя, как гора свалилась с плеч. — Проходите, не бойтесь.

Я провела их по дому, показала фронт работ: вымыть окна на первом этаже, отстирать чехлы с мебели, вычистить ковры.

Женщины переглядывались, шептались.

— А правда, что у вас боевые петухи есть? — спросила самая молоденькая.

— Правда, — кивнула я. — Пять штук и ещё куры.

— А нечисть? Не утащит?

— Не утащит, — заверила я. — Защита стоит.

Они взялись за работу с усердием, свойственным деревенским жителям. К вечеру первый этаж сиял чистотой. Чехлы, выстиранные в воде из живого ручья, стали ослепительно-белыми. Ковры, выбитые на свежем воздухе, снова обрели яркие краски.

Когда работа была закончена, я собрала их на кухне. Варя напекла пирогов с волшебной репой. Я разлила всем квас. Потом достала кошель и щедро заплатила каждой не скупясь. Больше, чем они ожидали.

Женщины ахали, пересчитывая монеты. Таких денег они давно не видели.

— Спасибо, барышня, — сказала Дарья на прощание. — Зовите, ежели ещё работа будет.

— Будет, — пообещала я. — Второй этаж ещё не убран, да и на постоянную работу мне будут нужны люди.

На следующее утро у ворот стояло уже десять женщин. А через день — двадцать. Пришли не только из Заречья, но и из соседней Ольховки. Слухи о щедрой и честной барыне разлетелись по округе быстрее птичьей почты.

Дом наполнился женскими голосами, смехом, песнями. Они мыли, стирали, скоблили. И с каждым днём поместье преображалось, стряхивая с себя тридцатилетнюю дрему.

Я стояла на крыльце, глядя на эту суету, и радовалась, что нашла ключ не только к магии этого места, но и к сердцам людей. Честность, уважение и достойная плата за труд. Эти простые вещи здесь, в Приграничье, ценились дороже любого колдовства.

И я знала, что теперь я не одна.

Прошла неделя. Дом сиял чистотой, сад был вычищен от сорняков, а в огороде под присмотром Лукерьи уже виднелись новые грядки. Работавшие у меня женщины, в основном замужние и вдовы, унесли домой не только звонкую монету, но и рассказы о диковинных овощах, о доброй барыне и о странном, но спокойном духе, царившем в “Чёрном ручье”.

И вот однажды утром у ворот появилась новая делегация. Это были не те женщины, что приходили на подённую работу. Эти трое были старше, одеты в тёмные, добротные платки, их лица были строги и непроницаемы, как старые иконы. Впереди шла Матрона, вдова деревенского старосты, негласная правительница всего Заречья. Её слово было законом.

Она не стала кланяться, лишь степенно склонила голову.

— С добрым утром, графиня. Мы пришли поглядеть.

“Поглядеть”. Ишь ты, экзамен мне решили устроить или смотрины, кому как больше нравится. И ведь не деться никуда. От их слова зависит моё будущее.

— Добро пожаловать, — ответила я также спокойно. — Рада гостям. Варя, поставь самовар.

— Самовар опосля, — отрезала Матрона. — Сперва дело. Говорят, ты девок молодых на работу взять хочешь. В услужение.

— Не в услужение, — поправила я. — В помощницы. Шить, вышивать, огород вести. Учиться ремеслу. За плату, разумеется.

— Ремесло — дело хорошее, — кивнула вторая, сухонькая старушка по имени Фёкла. — Да только место у тебя... беспокойное. Да и как к тебе девок молодых отправлять, когда говорят, ты падшая.

Слово прозвучало как удар хлыста. Я почувствовала, как вспыхнули щёки, но заставила себя смотреть прямо в выцветшие глаза старухи.

— То, что говорят в столице, остаётся в столице, — ровно произнесла я. — Здесь я графиня Полякова, внучка княгини Стрешнёвой, хозяйка этой земли. И обо мне лучше судить по моим делам, а не по чужим словам.

Я нахмурилась. Ты посмотри на них и здесь уже кумушки сплетни собрали. От бессилия мне хотелось кричать. Заставить их пожалеть о своих словах. Я хозяйка этих земель. Земель, где они живут и должна что-то доказывать своим же крестьянам. Но я усмирила свою гордыню. Она до добра не доведёт.

— Хотите посмотреть, как мы живём? — Спокойно сказала я. — Прошу. А если явились сплетни собирать, то вот бог, а вот порог.

Это был рискованный шаг, но единственно верный. Бабы нахмурились, не такого приёма они, видимо, ожидали. А чего они хотели, чтобы я, роняя свой авторитет начала оправдываться? Не бывать этому.

Я повела их по дому. Они молча осматривали вымытые полы, светлые комнаты, начищенное серебро. В швейной комнате я показала им запасы тонкого полотна, которые нашла в сундуках.

— Хочу наладить шитьё постельного белья, скатертей. Для гарнизона, для госпиталя, когда он откроется. Работа чистая, и спрос будет.

Потом мы вышли в огород. Дворовой нигде не было видно. Лукерья не показывалась незнакомым людям. Но я уверена, следила за нами.

Матрона подошла к грядке, где наливались соком почти неправдоподобно крупные кочаны капусты. Она наклонилась, отломила хрустящий лист и задумчиво пожевала.

— Сила в земле проснулась, — одобрительно сказала она не то мне, не то себе. — Добрая сила. Живая.

Наконец, мы вернулись на кухню, где уже кипел самовар. Варя поставила на стол мёд, свежий хлеб и чашки.

Матрона села, опершись на стол мозолистыми руками, и вперила в меня свой взгляд.

— У тебя тут мужик один живёт, — начала она допрос.

— Живёт, — подтвердила я. — Он мой охранник и помощник по хозяйству. Человек чести. Мы с ним и с Варей приехали сюда из столицы.