Мы пошли вдоль полуразрушенной ограды. Степан нёс охапку сухого хвороста, моток верёвки, и ржавые железные гвозди, которые нашлись в кладовой. А я драгоценную соль.

Межевой камень обнаружился под густыми, колючими зарослями ежевики, которая цеплялась за одежду. Огромный валун, в человеческий рост, весь покрытый серым мхом и лишайником. Но руны на нём ещё просматривались — глубокие, древние борозды.

— Вот это махина! — присвистнул Степан. — И что с ним делать?

— Очистить сначала, — я опустилась на колени прямо в сырую траву, не жалея платья, и начала сдирать мох руками. Пальцы саднило от холода и жёсткого камня. — Потом солью руны обновить. И кровью.

— Кровью? — Степан попятился, испуганно глядя на меня. — Барышня, может, моей? Негоже вам...

— Не бойся, капли хватит. Я хозяйка по крови, моя кровь — ключ к защите. Чужая не подойдёт.

Мы работали молча, тяжело дыша. Степан рубил ежевику топором, я счищала грязь. Когда руны проступили чётко, я надрезала палец булавкой. Алая капля упала на серый камень и впиталась мгновенно, как вода в песок. Я провела окровавленным пальцем по каждому символу, а потом посыпа́ла солью.

Камень вздрогнул. Глухо загудел, как потревоженный колокол. По рунам пробежал слабый, едва заметный голубоватый свет. И я почувствовала: что-то изменилось. Воздух стал чище, прозрачнее, а тяжесть, давившая на плечи с момента приезда, немного ослабла.

— Смотрите, барышня! — Степан указал на ограду.

Там, где были проломы в стене, воздух задрожал. Появилось слабое марево, похожее на дрожание воздуха над раскалённой дорогой. Временная защита, но защита.

— Работает, — выдохнула я, вытирая пот со лба. — Теперь нужно пройти по всему периметру, закрыть физические бреши. Защита удержится, только если мы дадим ей материальную опору.

Мы пошли дальше. В каждый пролом Степан укладывал ветки крест-накрест, создавая заслон. Я сыпала соль, втыкала железный гвоздь в землю или дерево и читала заговор из бабушкиной книги, чувствуя, как слова сами льются с языка:

“Круг огня, круг добра,

От порога до двора.

Чур, меня, Чур, семью,

Чур, всю силушку мою.

Где огонь пройдёт — там беда уйдёт,

Где свеча горит — там добро стоит.

Стена каменна, стена железна,

От всякого лиха, от злого железа,

От колдуна и колдуницы,

От вихря, от сглаза, от огненного глазу.

Замыкаю я свой дом на ключ,

Бросаю ключ в сине море,

Укрываю горюч — камнем.

Кто ключ тот найдёт-достанет,

Только тогда мой дом достанет.

Так есть и так будет.

Слово моё крепко!”

Примитивно, по-деревенски, но Тихон был прав — это работало. С каждым повторением я чувствовала, как невидимая стена вокруг поместья становится плотнее.

К полудню мы обошли половину поместья. Я устала так, что ноги подкашивались, платье было в грязи и репьях, руки исцарапаны. Но чувство выполненного долга грело душу лучше любого вина.

Когда солнце поднялось в зенит, мы вернулись к дому. Ограда была залатана, межевой камень светился едва заметным внутренним светом. Защита поместья работала. Слабая, временная, но работала. Мы больше не были беззащитны.

— Обедать! — крикнула Варвара с порога, вытирая руки о передник. Она сияла. — И новости есть! Тихон объявился, днём! Сказал: вы молодцы, всё правильно делаете. И ещё сказал, что родник покажет, если после обеда пойдёте. Прямо сам вышел и сказал!

Я улыбнулась. Кажется, наш дом оживал. И мы вместе с ним. Теперь нужно было сделать самое сложное — позвонить генералу и договориться об обмене. И только потом искать родник.

Я прислонилась к дверному косяку. Никогда я так не уставала. Мышцы ныли, голова гудела. Жизнь в Диких землях — это испытание на прочность.

Я сжала весточный камень в кармане, настраиваясь на разговор с Дороховым, и он потеплел в ответ, словно почувствовал мою решимость.

— Барышня, сначала отобедать, а потом все дела, — настойчиво, как строгая нянька, приглашала меня Варвара. — Вы еле на ногах стоите, бледная как смерть. Нам ещё многое обсудить надо.

Я кивнула и поплелась к столу на кухне, чувствуя запах горячей похлёбки. «Как быстро слетает столичный лоск», — подумала я, усаживаясь за простой деревянный стол и беря грубую лепёшку исцарапанными руками. И эта лепёшка показалась мне вкуснее самого изысканного пирожного.

Мы сели обедать. Варя завела такой обычай, что без меня они со Степаном к трапезе не приступали. Так было раньше, в моей прошлой, столичной жизни, когда мама была ещё жива. Мы всегда завтракали, обедали и ужинали вместе, за больши́м столом, накрытым белой скатертью. Отец тогда говорил, откладывая газету: "Семья, которая ест вместе и держится вместе".

Когда отец женился на Кларе, всё изменилось, рассы́палось, как карточный домик. Каждый стал сам за себя. Каждый ел, когда захочет и что захочет, гулял, принимал решения сам, ни с кем не советуясь. И вот к чему это привело. Отец стал мне чужим человеком, а мачеха... Она и есть мачеха — холодная, расчётливая, думающая только о своей выгоде.

— О чём задумались, барышня? — участливо спросила Варвара, ставя передо мной миску с густой, ароматной похлёбкой. Её голос вырвал меня из горьких воспоминаний.

— Может, мы что-то не так сделали? — ужаснулся Степан, отрываясь от еды. Ложка замерла на полпути ко рту, глаза парня округлились от страха. Он всё ещё боялся гнева поместья.

— Мы всё сделали правильно, — поспешила успокоить я его улыбнувшись. — Я сверилась по бабушкиным книгам. А задумалась я о том, что ещё нужно сделать, кроме того, что сказал Тихон.

— Барышня, я тут так подумал, — начал Степан, но тут Варя мягко, тепло улыбнулась ему. Парень совсем смутился, забыл, о чём хотел сказать, и залился краской до самых корней волос. — Ну, когда ночью заснуть не мог...

Довольная собой девушка отвернулась к печке, пряча лукавую улыбку.

— Запасы провизии заканчиваются, — поставила она меня в известность, доставая из печи ещё одну горячую лепёшку. — Соли совсем не осталось. Всю на колдовские штучки извели, даже суп посолить нечем. И мука на исходе. Если завтра хлеб печь — то последний мешок откроем. А ещё мыло нужно, щёлок варить долго, а золы мало. И свечи. У нас всего три огарка осталось, а ночи здесь тёмные, хоть глаз выколи.

Она развернула бумагу, исписанную её старательным, неровным почерком. Я сидела с открытым ртом и только диву давалась. Пока я занималась восстановлением защиты, Варя уже всё подсчитала. Повезло мне с помощниками. Не устаю бога благодарить за то, что Варвара со мной вызвалась ехать. Я бы без неё погибла.

— Мука — она посмотрела на меня, как я реагирую на её инициативу и убедившись, что я слушаю, продолжила, — хотя бы три мешка, а лучше пять. Крупы разные: гречка, пшено, перловка. Масло постное и сливочное. Сахар или хотя бы мёд. Дрожжи для хлеба не нужны, я уже поставила закваску выводиться. Уксус для заготовок. Мыло хозяйственное. Стирать-то надо. Свечи или хотя бы сало для них. Нитки, иголки — всё платья подранные...

— Варя, подожди, — я подняла руку, чувствуя, как голова идёт кругом от этого списка.

— И дров маловато, — подхватил Степан, наконец справившись со смущением. Он начал загибать пальцы, перечисляя нужды поместья, и пальцев явно не хватало. — То, что в сарае лежало — гниль одна, только дым пускать. Надо в лес идти, сухостой валить. А для этого пила нужна двуручная, моя-то маловата будет. И гвоздей бы, барышня. Те, что были, мы в забор повтыкали. А крышу латать чем? Там дранка вся пооблетела, дождь пойдёт — поплывём.

— И ведра, — вставила Варя не оборачиваясь. — Те, что на кухне — дырявые, как решето. Воду носить не в чем, только в котелке. А стирать как? Корыто тоже рассохлось, щели в палец толщиной.

— Доски для ремонта нужны. Половина пола в конюшне прогнила. Известь просто необходима. Стены белить, да и от плесени помогает. Дёготь для колёс телеги. Верёвки крепкие. Топор запасной, этот уже на ладан дышит. Пила новая.