Таяз, управляя моим телом, опускал его ниже, насаживая на свои пальцы. Я кусала губы, молясь не издавать стон. Он раздвинул мои губы пальцами.

— Твои стоны наполнят эту купальню…

Царь был прав: они наполнили пространство, как горячий пар. Я осознала, что теперь двигаюсь сама, не дожидаясь его. И тут он вынул пальцы и перестал касаться меня. Я открыла глаза; стыд прилил к щекам. Приподнимая мое тело и целуя шею, он шептал:

— Это не конец, моя принцесса…

Его горячая плоть оказалась между моих ног. Проклятье! Вновь все горело, когда он начал водить ею, касаясь самого сокровенного. Страх плел свою паутину, разум взывал ко мне. Ненависть, витая рядом, нашептывала своё.

— Не надо! — взмолилась я, чувствуя, как во мне растет отвращение к самой себе. — Умоляю…

— Я буду нежен… — простонал Таяз, возможно, предвкушая, как вновь окажется во мне.

Проникая медленно и осторожно, он заполнил меня. Эта нежность убивала сильнее, чем жестокость. Дальше я уже мыслить не могла. Меня не было здесь; я витала в самых неимоверных наслаждениях. Он повелевал моим телом, впивался в него. Если бы он не держал меня, я бы упала; его ладонь, сжимавшая бедро, усиливала ритм. Мои стоны лились рекой; океаны наслаждений заполнили меня. Его поцелуи были шелковыми тканями, они касались всего, до чего могли дотянуться. Губы так и не сомкнулись — так долго из меня вырывались эти звуки. Последние рывки, самые сладостные, разлили тягучую эйфорию, заполнив каждую клеточку. Я беспомощно тонула, меня затопило во всём этом. Тело мужчины — крепкое, сильное — касалось моего. И почему-то эти мысли стали приятны. О боги, его пальцы… Моё имя вырывалось стоном из уст Таяза. Наши тяжёлые, прерывистые дыхания слились воедино, как и тела, содрогающиеся на пике. Я обмякла, совершенно потеряв силы, и, когда все закончилось, сползла по его телу вниз.

Схватив за подбородок, он закинул мою голову назад и жадно целовал, проникая теперь уже языком в рот. Неожиданно прервав поцелуй, он прошептал мне в губы:

— Ты тонула в блаженстве с тем, кто тебя обесчестил, Миналь. — Следующий поцелуй стал горьким на вкус. — Эти стены стали свидетелями того, как ты желала меня — того чудовища, что надругался над тобой. — Стыд смотрел на меня из отражения в его глазах, а поцелуй стал клеймом сказанного. — Будешь желать меня каждый раз, когда видишь, вспоминать эту ночь. Будешь, проходя мимо, рисовать в фантазиях, как я прижимаю тебя к себе. И при этом будешь испытывать к себе отвращение. Презирай теперь себя, Миналь…

И Таяз ушёл…

Упершись руками в пол, я сидела словно в трансе. Потом очнулась, будто ото сна. Поднялась и выбежала из ванной, словно из огня. Прикрывая тело руками, оперлась о стену и, сползая по ней, упала на пол. Рыдала; слезы падали на мрамор. Он был прав: я презирала себя…

Теперь я ненавидела ещё и себя.

Таяз.

Вчера я окончательно ее сломал. Видел пустой взгляд, горькие слезы; умоляя, она перестала быть собой. Миром стала для нее эта комната, в которую никто не входил, кроме меня. Ее никто не видел, с ней никто не говорил. Даже в купальню она ходила только со мной, и то это всегда выливалось в близость. Боль через наслаждение познала Миналь, а я беспрерывно шептал, что она желает чудовища.

“Ты извращена, Миналь, — говорил я ей. — Желать насильника — это не в натуре даже блудниц”.

Я вошел к ней, и она тут же подскочила с кровати, попятилась назад. Боялась, что вновь возжелает меня. Я бросил взгляд на стол рядом с дверью: еда на подносе была нетронута. Слуги доложили, что вот уже два дня Миналь ничего не ела. Значит, это была моя победа! Принцесса заплакала, и я замер на мгновение — мне стало ее жаль? Но тут же я осекся: ведь мою сестру ее брат не пожалел! Я приблизился к ней — так её желал. Эти ночи с ней были настолько хороши, как ни с кем и никогда. Поначалу думал, что это из-за мести, но нет — ее красота и стан свели меня с ума. “Нет, это месть, Таяз. Никаких чувств”, — приказывал я себе.

— Миналь… — Я нежно коснулся её щеки. Настой заставлял пить сразу — ведь потом у меня и вовсе туманился разум рядом с ней. Её губы дрожали, ноги подкашивались; не было у нее больше сил.

— Не надо, умоляю! — взмолилась вновь Миналь.

Страстным поцелуем ответил я на её мольбу. Трогал, обнимал, целовал — я знал, как нужно делать приятно. Принцесса вновь таяла: Миналь было хорошо, она меня хотела, и того, что я мог сделать с ней. Её стоны заполняли всю комнату. Это была необъяснимая для разума грань: когда желаешь сближения и при этом считаешь себя неправильной, испытывая отвращение к самой себе. Я взял её прямо так, прижимая к себе спиной, — моего терпения не хватило даже на пару шагов до кровати. Задрав подол ночнушки, я придвинул ее к стене, нежно обнимая, как свою драгоценность. И тут началась моя власть над её телом. “Проклятое наслаждение”, — каждый раз говорил я. Эти толчки в неё были моим пленом. Кто тут власть? Я или она? Прильнув к её шее, вдыхал аромат, и эта эйфория становилась огнем на поле боя. Она сжигала, заставляя меня гибнуть, как воина, павшего перед красотой богини. Нам было хорошо. Пик настал для обоих ярким блаженством; дрожащие тела стали единым целым. Я молчал — сейчас в мире была белая тишина…

Мне, как обычно, одного раза стало мало, и всё пошло по новому кругу.

— Ты же желаешь меня, Миналь? — Сев на тахту, я усадил её на себя, заставляя тереться чувствительными местами о мою плоть. Заведя запястья назад, завязал их — прикосновения Миналь выбивали меня из равновесия. Она стонала, была на грани; я дарил ей сегодня столько ласки. Горечь рисовала узоры на её лице. Если бы она только знала, какими ночи бывают с мужчиной, то поняла бы, что мои стоны — это наслаждение от близости с ней. Осознала бы, что не просто так целую языком там. Поняла бы, что столько наслаждения не дарят просто так. В её королевстве, в высших домах, сближение имело смысл как продолжения рода, нежели утехи для наслаждения. И оттого она ещё больше считала себя порочной.

— Я не должна! — простонала она обессиленно.

О, боги, как я её сейчас возжелал! Я начал целовать грудь, языком играя с самой чувствительной точкой.

— Но хочешь! — Больше хотел, конечно, я; был на грани, хотел взять её прямо сейчас. Губы скользили по нежной коже; страстными поцелуями я одаривал её. Пальцы вновь играли с ней, притом что ритм не останавливался.

— Хочу… — прошептала она, извиваясь так соблазнительно.

Я вошёл в неё, издав такой протяжный стон, что и сам диву дался. Пальцы скользили по её коже; она была прекрасна. “Сестра врага…”, — мелькнуло у меня в голове.

— Двигайся, принцесса, — держа Миналь за бедро, я заставлял двигаться в ритм.

Она так быстро вошла в него, что я откинул голову назад, — теперь она сама доставляла мне удовольствие. Я уже корил себя за этот раз; кинжалы с точностью вонзились в сердце. Ведь я знал, что буду вновь это шептать, и сейчас самому было горько портить это наслаждение. Когда мы оба были на грани, я начал говорить:

— Помнишь, Миналь, у тебя между ног текла кровь — настолько я с тобой был жесток, а твоё тело этого не чувствует. — В доказательство я сделал несколько глубоких толчков. Она ответила приятными стонами, в которых смешались две грани. — А что теперь между ними? И это делаешь сама ты… Это больное наслаждение, принцесса. Неправильное желание к чудовищу.

Она начала лить слёзы.

— Это неправильно. Ты неправильная, и желания твои неправильные. Ты будешь всегда желать меня — того, кто сломал твою жизнь, лишил тебя будущего мужа, не рождённых детей, семьи. — Я начал очень ритмично двигаться, насаживая ее сильнее; наступившая нега тянулась, словно мёд. Миналь, плача, стонала; вновь наслаждение смешалось с горечью.

Выйдя из нее, я упивался тем, что испытал. Она, сползая по моим ногам, упала на пол, рыдая на коленях, а я шептал себе, как сладостно отмщение.

— Тебе теперь всегда будет плохо без меня…