Крутила в голове воспоминания о родных: я обязана держаться ради них. Чтобы он не тронул их, не прикоснулся к Лейле.

Немного томные ощущения отозвались на шее. Царь, кусая меня, шептал:

— Миналь, твоим телом я буду распоряжаться как мне заблагорассудится. Разве не хочется тебе от этого плакать?

Мужчина продолжал вторить, зубами впиваясь сильнее в мою кожу. Возможно, мечтая, что это приносит мне невыносимую боль, но это было не так. С детства мое тело по-иному отзывалось на раны и травмы; царь, конечно, об этом не знал. А говорить сама ему явно не собиралась.

— Я не доставлю вам такой радости: ни одна слеза не скатится с моих глаз, и с уст не будут звучать молитвы!

Я тяжело сглотнула. Волосы натянулись сильнее, и, наверное, я должна была сейчас кричать…

— В тебе еще теплится сила, ты ещё не познала отчаянья. Ничего, сахар на дне, Миналь. А дорогу ко дну моей мести я проложу через твои страдания. Буду истязать тебя, подобно тому, как это сделал твой брат. И теперь ты будешь каждый день жить в страхе, думая, что сегодняшняя ночь принесет эту боль, а последующая — новую. — Таяз вновь наслаждался собственными мыслями.

Рука повелителя оттянула ворот платья, оголяя плечо, и тут я задрожала. Царь довольно захохотал, сжимая мое плечо. — Даже прекрасную розу колышет ветерок. Теперь твоя жизнь будет полна дрожи, боли и слез…

Я молчала. Собравшийся в горле ком не позволял издать и звука. А его игра продолжалась еще какое-то время: под его зубами сминалась моя кожа, на ней Таяз языком оставлял влажные дорожки. Внутри завязывались горькие узлы, затягиваясь туже.

— Повелитель, прибыл гонец из Зирии с посланием! — по ту сторону двери раздался голос стражника.

— Даже сейчас твоя родина спешит тебе на помощь? Как бы не так… — Царь потянулся к платью, требуя поведать содержимое. Ткань затрещала, и я опять дрожала. Разорванная одежда, оголив верх, оставила меня в одном белье. Стыд и страх отлили жаром на щеках, когда его глаза и пальцы пустились по моему телу, сжимая каждую его часть. Вновь натянулись волосы, он заставил меня приподняться. Прильнув к моему телу, белье исчезло, а зубы опять мучили моё тело.

— Мой царь, недобрые вести! В Зирии начались беспорядки, оставшаяся там часть воинов не справляется!

В этот момент мужчина сильнее укусил мою грудь, и я закусила губу, чтобы плач и крик не вырвался из меня. А тревога за королевство усилила ужас.

— Народ под стать стойкой принцессе. Ну ничего, подчиню каждого: и их, и тебя! Сегодня твои слезы увидит подушка, а когда я вернусь, их узрею я!

Мне так хотелось что-то ответить, но я от страха не могла открыть и рта. Он толкнул меня, и я упала на ковер, потом тяжелыми шагами покинул комнату. Я лежала, смотря в потолок, до тех пор, пока не стих грохот кареты. Тут в комнату вбежала Наз. Сдерживаемый мною ком вырвался со слезами наружу.

— Ах, принцесса, поднимайтесь. — В глазах Наз тоже виднелись слезы, и голос жалобно звучал.

Разорванную ткань я пыталась вновь соединить, но она не сшивалась. Как и моя душа, разошлась. Я столько лет думала об этом дне, ведь знала, что он непременно наступит.

— Уходи, Наз! — я приказала ей горьким тоном и прошла в спальню.

Наз ушла, а я стояла перед зеркалом; слезы текли проливным дождем, падая на ковер. Смотрясь в свое отражение, рассматривала тёмно-красные следы на своем теле. Смотрящими друг на друга полумесяцами, отпечатки от зубов Таяза остались временным клеймом. Вся шея была в них. Я дотронулась и начала вести подсчет касаниями. Ключицы, грудь, подбородок — тут везде стояла печать Таяза, повелителя тумана.

“Моя сестра взывала к благородству вашего сына, а он ее избивал. Он не сжалился, даже когда она лила горькие слёзы”. Строчки вновь всплыли, убеждая меня в том, что Таяз сломает меня. “Ее тело мы не смогли, как подобает нашим традициям, предать омовению. Было изрезано настолько, что пришлось обмотать и скрепить его тканью. Я так и предал ее земле, в кровавом платье”.

— А-а-а… — Я, рыдая, упала на пол, сжимая свои плечи, обнимала себя, жалела, утешала. Потом начала рукавами платья вытирать его касания. Кожа немного жгла, когда сильно натирались места его укусов. Спасения не будет, я поняла это в тот день, когда прочла письмо.

Как и сказал Таяз, мои слезы впитывала безмолвная подушка. А каждое утро я благодарила богов, что этой ночью не было царя. Дни летели одинаково бессмысленно; на теле больше не осталось его следов, кожа вновь была бела и нежна. Воспоминания о прикосновениях царя отзывались страхом, переплетаясь с отвращением. Я презирала его, хотя, наверное, не больше, чем он меня.

Самую большую радость приносили прогулки на свежем воздухе. Стража ходила рядом, словно я могла сбежать. В жаркие дни мы с Наз сидели под тенью дерева; служанка, выделенная им, не ходила с нами. Зато воины всегда, хоть и держались на расстоянии. Легкий летний ветерок обдувал лицо, уверяя в своей нежности; возможно, мысли о родных способствовали этому. Сидя на траве, я любовалась природой вокруг; порывы ветра колыхали мелкие цветочки.

— Будь тут Лейла, обежала бы каждое дерево, луговых цветов нарвав, дразнила бы меня. — Я, улыбаясь, вспомнила былые времена. Наз добродушно засмеялась.

— Да, говорила, что они красивее ваших роз, а сама тайком бегала и восхищалась ими. — Лёгкий смех, подобно лучикам, проникал в меня светом.

— А самое смешное, я же наблюдала за этим с балкона, как она кралась, подобно вору. Срывала розу, потом под утро возмущалась, говоря: “Кому она сдалась?” А-ха-ха! — Я прикрыла ладонью рот, будто в этой глуши кому-то было дело до этикета.

— Да, вы молчали, а маленькая принцесса повторяла каждый вечер свои шалости, порой ломая кусты.

— Я на нее не обижалась. После случившегося в нашей жизни осталось так мало счастья. — В безоблачном внутреннем мире небо затянулось грозовыми тучами. — Теперь ей ещё хуже: меня нет, матушка изведет ее. Отныне положение усугубилось — воспитание и образование встанет на первое место. Или даже выгодное замужество. — Я вздохнула. Опять разговор привел к тому, кто был во всем этом повинен.

— Интересно, он всегда был так жесток? — Мой вопрос вызвал между нами молчание. Народ восхвалял своего царя. Ходили слухи, что безмерно любили его. Но даже от страха можно ведь полюбить?

— Боль и самого доброго превращает в монстра. Ну, это, конечно, не оправдывает его. — Наз шептала. Мы говорили тихо; казалось, даже деревья подслушивали, зная, кому они принадлежат.

— Он не ищет оправданий, месть — единственная его цель. Он это не скрывал все эти годы и смело говорит об этом сейчас. — Я сжала от горести траву. Теперь все мысли занимал он, даже в сны проник не лучшим образом. — Все это время я ждала этого, знала, что будет так. Ведь должно же быть от этого немного легче, разве нет? Я как бы была вроде готова… — Я пыталась убедить её или же себя? Как можно подготовиться к такому, даже зная за десять лет вперед? — Я боюсь, что сломаюсь, Наз. Если паду перед ним, он убьет меня. Дал это ясно понять — не сжалится. Матушка и так еле пережила кончину брата и отца. А если он меня погубит, кто останется у Лейлы? И где гарантия, что она не станет следующей? — Слезы предательски катились из глаз. Наз крепко сжала меня в своих объятьях, гладя и шепча мне на ухо.

— Боги не оставят тебя, дитя. Я буду молиться им всегда! — уверяла она.

Каждый день усиливал ужас, который сулил мне будущий приезд Таяза. Небольшую радость принесли розы, которыми я застилала все вокруг. Даже в беседке теперь вместо резных узоров красовались красные розы.

— Принцесса, не уверен, что царь одобрит сделанное вами. — Стражник взволнованно говорил это в пятый раз.

— Это всего лишь безобидные цветы. Что может иметь против них повелитель? — Касаясь их, я прогуливалась средь родных растений. Сейчас это было единственное, что принадлежало мне, даже больше, чем я сама. Наз вынесла чай с лакомствами; тамирские сладости были разнообразны.