— Себя ты тоже, подобно этому цветку, исцелила? — Голос Царя заставил меня вздрогнуть, и от испуга я крепче сжала стебель. Он стоял, опершись о колонну, и, кажется, давно. А потом зашагал ко мне, я сидела все также, не понимая, что мне делать. Бояться или волноваться, я не видела его уже давно. В груди что-то защемило, что я чувствую к нему?

— Поранишься… — Он бросил взгляд на мою руку, я до сих пор сжимала розу. Отдернув ее, я встала и увидела на ладони капельки крови. Таяз вытащил белоснежный платок и, взяв мою ладонь, положил его на нее. — Настолько боишься теперь меня? — Он усмехнулся, ведь это его радовало. Сердце бешено стучало, но был ли это страх? Я молчала, лишь смотрела в его бездонные глаза, наполненные болью. — Ходила на могилу Софие? — Уже с серьезным видом спросил он.

— Ходила. — Робко ответила я. — Будете гневаться?

— Зачем? — Он ответил вопросом на вопрос.

— Просила прощения у нее и у ваших родителей за своего брата! — Я опустила глаза, упоминания об Арафе опять были бы черным огнем в его глазах. Он молчал, а я рассматривала его шрамы и потянулась пальцами к ним.

— Было больно? — Он отдернул руку, когда я едва коснулась его кожи. И, подняв голову, я встретила его злой взгляд.

— Наверное, я не должна была читать это письмо все эти три года. А должна была каждый день писать вам свое, просить прощения и говорить, что сожалею о содеянном моим братом. Но меня так устрашило ваше послание самым ужасающим страхом. — Таяз с возмущением начал было что-то говорить, а я руками сжала его ладонь. Платок упал между нами, возможно, будущим маленьким перемирием. — Я скажу как брату, потерявшему сестру. Прости, Таяз, это невозможно, но прости, мой брат не имел на это право. — Он сжал челюсть, а я продолжала. — Прости, что тебе пришлось все это увидеть собственными глазами, извини за эти шрамы. Ведь ими заполнено у тебя все внутри…

— Что ты знаешь о моей боли? — Он схватил меня за предплечье и приблизился вплотную. — Тебе не понять, какого это! — Слова звучали сквозь зубы, а я не страшилась, не знаю почему.

— А что нужно знать? Пытка за мучения, без облегчения, ведь счастье чужая боль не принесет. Болью не лечится горе, Таяз! Мои страдания не принесут тебе никакого счастья, а эта горечь будет все также разъедать тебя… — Мне было его жаль? Нет, нас обоих, мы невольно стали участниками в этом круговороте печали. И последним прозвучало мое признание, пощечиной для моего обидчика.

— И я прощаю тебе твою жестокость, ты не можешь, а я буду сильнее тебя, и прошу… — И вот теперь этот взгляд, ошарашенный, это был плевок ему в лицо. Как говорил отец, пересиль себя, и даже на коленях будь выше врага.

— Ты не можешь! — Яростно крикнул мужчина, а я стояла с невозмутимым лицом. Откуда появилась эта смелость, я не знала, но она текла по моим венам. Либо простим друг друга, или же один потянет в пропасть другого.

— Простить — это мудрость, а не сила, вы сильны, а я мудра! — Тяжелое дыхание обжигало кожу на лице, мои глаза упали на его губы. И в голове закружились наши ночи, и отчего-то наслаждение перекрыло собою все плохое.

— Мой царь, Диля, там Диля… — Мы оба повернули к лекарше испуганные взгляды, она тяжело дышала…

Малышка слегла, главный лекарь поведал нам, что она неизлечимо больна. Айдин была убита горем, единственное, что осталось от возлюбленного умершего мужа, была дочь. И теперь она страшилась потерять еще одну часть себя. Ярость Таяза невозможно было описать, все лекари толпами ходили к девочке и говорили одно и тоже. Возможно, моя боль не была сравнима с их горестью, но я тоже страдала. Опять эта осень принесла печаль, и письмо от матушки теперь не так радовало. У них все хорошо, и это было замечательно. А после, ею написанные слова, стали маленькой соломинкой спасенья. “Моя мудрая Миналь, будь как вилилия, растущая в тумане. Там где нет просвета, дари надежду на исцеление…” После этих строк я пустилась в бег, сердце было переполнено надеждой, и с нею я вломилась в комнату Дили. Таяз и Айдин смотрели глазами, полными грусти.

— Вилилия! — Тяжело дыша, сказала я.

— Что? — Спросил непонимающе Царь.

— Цветок исцеляющий, на вершине горы в Зирии, выше храма Богини мудрости. — Дыхание еще не пришло в норму, и слова звучали отрывисто.

— Нам не до легенд, Миналь. — Безразлично бросила Айдин.

— Он существует, только растёт в тумане, в архивах нашего королевства есть упоминания о нем. Некогда король нашел такой и нарисовал его, это был единственный случай. Но возможно, и нам повезет! — Сейчас из меня лилась надежда, и я смотрела на них, будучи переполненной ею. Таяз перевел с меня взгляд на главного лекаря.

— Что скажешь, возможно такое? — Голос был измученным, и сам он являлся таким же.

— Мой Царь, если даже и сможете его найти, она не вынесет путешествия в такую даль. — И он, конечно, был прав, а цветок срывать было нельзя. Он сразу засыхал, целебными свойствами обладал его сок. Земля на вершине считалась священной, богиня мудрости, спускаясь на землю, гуляла там. И по легенде роняла там свои слезы, которые превращались в цветы, и лечили тело и душу.

— Можно привести его сюда, пересадить в мешочек, я могу питать почву магией роз! Тогда вилилия не засохнет! — Они смотрели на меня как на сумасшедшую, но, может, это и было так. Хотелось ухватиться за надежду, если даже она была тонкой как нить. Такой долгой тишины не было ещё никогда. Все были в раздумьях, и это безмолвие нарушил лекарь.

— Ее спасет лишь чудо, мой повелитель, несколько месяцев протянет, а там уже… — Он замолк, слова застряли в его горле, жизнь ребёнка ему была не безразлична. Таяз вновь размышлял, я была уверена, он ухватится за этот скользкий край. Ведь даже надежда размером с пылинку сейчас была сравнима с целым миром.

И так мы отправились в путь, десять воинов, Таяз и я! В карете ехали с Царем, он тяжелым взглядом смотрел в мелькающие деревья. Я же мысленно молилась, притупляя тошноту, Наз не было, а говорить ему не хотелось. Я закрыла глаза и начала глубоко дышать, и вновь накатил приступ. Прикрыла рот ладонью, и в этот момент на меня посмотрел Царь.

— Остановите! — Громко крикнул он, и после я стрелой вылетела из кареты. Отбежав как можно дальше, спустя время пришла в себя и потихоньку стала возвращаться. Остановившись недалеко от кареты, глубоко дышала.

— Зная, что плохо переносишь дорогу, вызвалась ехать? — Таяз протянул мне бурдюк с водой, я посмотрела на него снизу вверх. Не было усмешки на лице и гнева в глазах.

— Это мелочь, главное, чтобы Диля жила! — Я знала, что эти слова его тронут, была искренна, ведь это было правдой.

— Не терпи, когда плохо, говори сразу. — Выпалив это, он ушёл, сжимая кулак, вероятно, пожалев, что это сказал. “Благородный мститель?” — усмехаясь, размышляла я. Умывшись и выпив воды, я вернулась в карету.

Как и всегда, путь убивал, забирая мои силы. Остановки во благо были кстати, лошадям нужно было пить и есть, как и всем нам. Таяз был непривычно молчалив, он боялся потерять Дилю! И теперь это было главным, имеющим значение.

Сейчас он стал иным, темный взгляд без ненависти, каким же он был красивым. Тьма притягивает, брат всегда так говорил. Людей влечет к плохому больше, чем к хорошему. Его душа в ранах, просто больная, которая нуждается в исцелении. И отчего-то я вновь оправдывала его, это был чистейший абсурд.

Брат… Я так часто размышляла о его поступке, иллюзией была моя надежда, что это не мог сделать он. Та иллюзия, которую творил его близкий некогда друг. И которого во имя справедливости наказал мой брат, несмотря на то что он являлся для него родным человеком. Как он мог наказать друга за то, что потом сотворил сам? Так хотелось его оправдать, но увы, все было против меня…

После остановки воины установили шатер, один на нас двоих с Таязом. Запах мяса на вертеле уже заставлял желудок наполняться слюной. Свежий воздух холодом проникал за ворот платья, коричневый бархат сливался с засохшей листвой. Я сильнее натянула теплую накидку, кутаясь по горло. Рядом с шатром сидел Царь за низким столиком, рядом второй стульчик пустовал.