Я ушел, обернувшись лишь на пороге. Она, разбитой вазой, валялась на ковре, испытывая муки.

В моём сердце из ниоткуда появился камень; тяжёлый груз тянул к земле. Я пустился прочь к себе, в покоях метался подобно льву в клетке.

— Где облегчение? А-а-а! — Я ломал всё, что попадалось под руки, крушил на пути, разбил все зеркала. В отражении был монстр.

Там был я…

— Это месть, Таяз. Она — никто, одна из многих.

Вновь могила сестры — тут всегда легче. День ее кончины — день, когда на моих глазах Араф ее опорочил, а после жестоко убил. Я всё видел сам, поэтому мстил, желал потушить эту агонию, а она горела еще ярче.

А на следующий день — разъяренная Айдин…

— Я уезжаю в зимний дворец. Заберу с собой Дилю и Миналь.

— Она тебе не принадлежит. Не посмеешь, — мой тон был твёрд и холоден, как всегда.

— Посмею, ещё как! Иначе я расскажу Диле, какой ее любимый дядя — монстр. Поведаю, кто ее любимую принцессу довел до такого состояния. — Её крик оттолкнулся от стен злым эхом.

— Ты не сделаешь этого! — Грозный страх кричал во мне.

— Если преградишь завтра мне путь — узнаешь! — Ее черные глаза стали темнее смолы; такой злой я не видел ее никогда.

Страх окутал эту ночь, и утро так и не наступило, когда последние дорогие мне люди покинули дворец. А когда наступила осень, холод уже был в моей груди.

Но я был непреклонен. Я поступил правильно. Боль за боль — ведь такой являлась месть.

Нападение ассасинов вынудило меня отправиться на юг. Прежде я заехал к сестре и умолял увидеть Дилю. Она бегала под деревом; листья, опадая, кружились на легком ветерке. Диля, веселясь, прыгала под ними; в душу сразу проник свет. И с нею была Миналь — осунувшаяся, бледная, похудевшая. Таким ее сделал я. Идиотская гордость! Я заметил, как задрожали ее пальцы, когда она меня увидела. В мыслях сразу забурлили фантазии; я захотел принцессу самым чистым вожделением. Похотью горели во мне уже угли этого костра. С этими желаниями я так и уехал, счастливый, что повидал сестру и Дилю.

Месяцы в сражениях пролетели незаметно. Сегодня — последний бой! Перед этим пришло письмо от моего цветочка, и оно сразу вызвало улыбку. Вновь куча требований и возмущений, написанных почерком ее служанки. Письма мне были секретом — так она считала, а ей велела молчать.

“Здесь очень скучно без тебя, дядя. Мама веселиться не умеет, а Миналь болеет. Приезжай скорее!”

Сразу в сердце вселился страх. Больна? Чем? Серьёзно? И, не задумываясь ни секунды, я отдал приказ:

— Отправь гонца в столицу! Всех лекарей — пусть направят в зимний дворец. Чтобы к моему возвращению принцесса Миналь была здорова!

Как я мог жалеть ее — не понимал. Но мысли о возможности не увидеть больше ее лик вселяли ужас, неимоверный страх. В воспоминаниях всплыло прекрасное тело — не принцесса роз, а богиня неземной красоты. Мысли вернулись к нашим ночам, мелькая, как снопы искр, и мне казалось, что они пытались во мне вызвать пожар. Да что было врать — я уже сгорал. Страсть к этой женщине сводила меня с ума. Она всегда мной двигала, хотя я убеждал себя, что это месть.

“Сестра врага…” — гоня прочь лишние мысли, я с холодным расчётом отправился на поле боя.

Как и всегда, был жесток; туманом застилая поле. Для своих воинов, контролируя туман, создавал видимость, а врагов безжалостно убивал.

Наверное, он специально сломал меня осенью, этой глубокой холодной порой. Как и сказал, нет красок, тепла и, главное, надежды, спасения не будет, твердо понимала я.

— Сломал… — прошептала я, смотрясь в зеркало. Теперь в отражении была не принцесса роз, а сломанный и помятый цветок. Готовясь три года, сломалась за три месяца. Слова Таяза беспрерывно крутились в голове, пыталась их отрицать, но не могла. Когда он был рядом, я желала его, и от этого еще больше себя презирала. Чувство отвращения взросло во мне, сильнее моей магии. Я ненавидела себя больше, чем он! Больное вожделение пылало рядом с ним, он был как огонь в камине, и я рядом с ним горела. Его прикосновения заставляли трепетать каждый уголок моего тела и души. Его тело так манило, а он запрещал его касаться, запретное всегда притягивает, ведь оно слаще.

Единственное, что поддерживало меня, — это были Айдин и Диля, и, конечно, Наз.

Диля опять бегала по саду, вынуждая служанок играть в догонялки. Мы сидели на террасе, этот дворец был немного мал, но не уступал в своем великолепии.

— У меня есть для тебя дорогой подарок. — Айдин протянула свернутый лист бумаги. Непонимающе смотря на ее добродушную улыбку, я взяла его. А когда увидела почерк и печать внизу, то и вовсе от счастья обомлела.

«Моя Миналь, мой прекрасный цветочек, мое материнское сердце и через расстояние что-то очень сильно гложет. Ты никогда не делилась душевными ранами, замыкалась в себе. Я очень надеюсь, что ты в добром здравии. Помни всегда, что ты прекрасна и умна. Нас с Лейлой никто не тревожит, все хорошо. Царь Таяз, как и обещал, выполнил все условия. На удивление, он был справедлив, когда подавлял мятеж. Даже головы тамирцев катились по помосту. Я осознала, что мы за три года так и не принесли им соболезнования. Не разделили с ними боль, письма не написали. Как же не злиться, когда на боль отвечают молчанием? Но будет о нем, за нас, пожалуйста, не волнуйся. Больше кушай, осенью и зимой ты всегда слаба. Береги себя…»

Слезы покатились, как осенний листопад. В груди все затрепетало, эта весточка сейчас так согрела меня.

— Айдин, как? — Мой взгляд, наверное, был красноречивым, она сжала мою ладонь.

— Я написала твоей матери, мои послания никто не смеет ни доставлять! Ответ пришел мне, и тебе, и тем более здесь нет его. — Я прижала к сердцу письмо, внутри было так светло. — Миналь, помни, у тебя есть родные и мы! Пожалуйста, не замыкайся в себе. — Она столько раз пыталась узнать, что произошло за эти три месяца ее отсутствия. А мне было стыдно сказать, как поведать о тех унижениях, а главное — о том, какая на самом деле я.

— Ты не думай, я его не защищаю, да, он жесток. — Она оправдывала брата, как и любая сестра. — Он любил Софие больше всех, даже меня. Ее для него никто не сумеет заменить. — Хотелось вновь провалиться сквозь землю, куда-то далеко. До тех глубин ада, где, наверное, мучился мой брат.

— Я всем сердцем вам сочувствую, госпожа! — Она тепло улыбнулась, и тут я осознала, за все три года я могла столько раз написать об этом в письме. — Возможно, если бы в тот день он не был там, не видел бы ее муки… — Она замолчала, а я вдруг решила уточнить.

— Видел? — удивленно спросила я.

— Ты, конечно, не знаешь, наши братья в тот день были в охотничьем домике, в котором жила ты. — Я отвела глаза, значит, все и в тот раз началось там. — Потом Таяз и сам не понял, как оказался заперт в клетке, в которой держали животных. Он видел все, Миналь… — Меня окатило холодом и ужасом, я была ошарашена. Не то чтобы я хотела его оправдать, — страшно было слушать, а уж каково было находиться там? Смотреть на этот ужас.

— Запястья в цепях, сдерживающие магию, он настолько сильно вырывался, что чуть не оторвал себе руки. Сама знаешь, лекари останавливают лишь кровь; раны, которые они зашили, потом долго заживали и гноились. Он целый год восстанавливал связки, лекари чудом смогли его руки спасти. — В глазах Айдин мелькнула печаль, ее тоже терзали тяжелые воспоминания. А я теперь поняла, откуда были эти ужасные шрамы. Из глаз потекли слезы, хотелось вновь молить, просить прощения.

— Мой брат… — Я сжала губы, роняя слезы.

— Ты ни в чем не виновата, Миналь, как и я в том, что натворил мой брат. — Она, конечно, была права.

— Он считает иначе… — промолвила я.

— В этом мире не существует слов, чтобы я могла оправдать наших братьев. Он дал эту неправильную клятву, даже сказал, детей не будет, пока не отомщу! — Она вздохнула. — А может, если б появись они, и боль его прошла бы. — Она размышляла еще долго о его мучениях, да что таить, я с ней тоже.