– Поняла, Серёж. Рада была тебя видеть, – искренне улыбаюсь ему.

– Я тоже рад, – руку к сердцу прикладывает. – Карин, ты только не сердись на него, ладно? – переживает за друга Серёжа.

– Да не буду, не буду, – смеюсь. – Подушку, просто, ему на лицо положу.

– Карин, я его сто лет таким не видел. Ему сложно принять новые обстоятельства. В 45 лет узнать, что есть пятилетний ребёнок от любимой женщины это сложно к восприятию. Он всегда сам все проблемы решает, еще и чужие поможет решить. Но вот то, что личного касается, ему тяжело. Он, конечно, не святой, но скидку сделай. Хороший он. И отец хороший будет, и муж. Я тебе точно говорю, Карина, – он слегка приобнимает меня, открывает дверь и выходит, оставляя меня со своими мыслями наедине. Муж. Надеюсь, я не узнаю, какой Барский будет муж. Я замуж не планирую. А вот, отец, да! Нет сомнений, что он будет хорошим отцом.

Захожу в зал, здесь горит елка и спит Барский. Огоньки светят ему в лицо, но ему не мешает, он двумя руками прижал подушку к щеке и глубоко дышит, иногда подомнет ее под голову и снова укладывается на нее, глубоко дыша. Я замечаю, что подушка, случайно, ему досталась моя. Лицо спокойное, умиротворенное какое-то, ни одной тягостной мысли сейчас на нем не отражается. Красив, силен – такие слова рвутся. Присаживаюсь на край дивана и позволяю себе погладить его лицо. Трогаю уже проступившую грубую щетину на щеках и подбородке, губы его бархатные трогаю, переносицу разглаживаю, хоть он и не хмурится сейчас. Трогаю брови и спускаюсь к уголкам глаз, где с его улыбками, там появляется целая россыпь задорных морщинок. Между пальцами пропускаю волосы на висках, потом выше, ниже, ноготками щекочу затылок, шею. Когда уже решаю прекратить, меня за запястье ловит рука Барского и прижимает к своей щеке. Я замираю. Я слышу, что он все также спит и понимаю, что делает он это во сне. Еще немного глажу щеки, подбородок, губы очерчиваю. Наклоняюсь, целую его в щечку и выключив все гирлянды, ухожу спать.

Я быстро засыпаю, и утром просыпаюсь странно рано, в начале десятого. Кормлю Барсика, делаю блинчики на завтрак. Только успеваю поесть, как звонок в дверь. Герман дома, я дома, кто бы это мог быть. Ну, наверное, Серёжа еще мог бы. Смотрю в глазок, там девушка, слишком красивая для десяти утра выходного дня. Она показывает в глазок оранжевый чемоданчик с красным крестом. Скорая, что ли? Барскому настолько плохо? Я, не спросив кто там, открываю дверь. Девушка заходит.

– Привет! Я Маша. Где этот синий мустанг?

– Привет! Карина, – с недоумением представляюсь я. – Гера?

– Ну, кому Гера, кому, просто, Барский. Так где? – я показываю на дверь в зал. Девушка раздевается, разувается и проходит в квартиру.

– Барский, подъем! – громко на всю квартиру кричит некая Маша. И заходит в кухню помыть руки.

– Святые двенадцать апостолов, ты что здесь делаешь? – искренне удивляется Гера пытаясь прогнать сон, когда она проходит в зал. Но, хоть, девушка знакомая.

– Я пришла, Барский, тебя на ноги поставить, – поясняет она и раскрывает свой медицинский чемоданчик.

– Не надо меня никуда ставить, я уже стою, – поднимается Гера в сидячее положение и хватается за голову.

– Вот, что бывает, Барский, если накануне надраться в дым, – она обратно его укладывает, тот еще сопротивляется.

– Да, я сейчас Серёге позвоню, он тебя быстро локализует отсюда, – возмущается Гера. Возможно, Маша это жена Серёжи. Иных предположений у меня нет.

– Я скальпелем пользуюсь быстрее, чем ты телефоном, не надо никуда звонить, – отрезвляет его Маша. Интересная девушка. По возрасту, наверное, как я.

– Карин, есть стул со спинкой? – спрашивает меня.

– Есть.

– Неси, – я иду на кухню за стулом, а возвращаюсь уже когда Барский борется за свой джемпер, который нужно снять, чтобы сделать капельницу.

– Герман Сергеич, не выеживайся. Я к тебе с добром. После капельницы почувствуешь себя другим человеком. – Карина, повлияй, пожалуйста, – это она уже мне.

– Гер, надо снять, – присаживаюсь на край дивана. – А то разрежем тебе рукав тактическими ножницами, а мне так нравится этот джемпер, – ему стыдно смотреть мне в глаза, но он смотрит и молча тянется снять.

– Отвернись, – бросает Маше.

– Ой, Барский, чего я там не видела?! – морщится она. – Я в военном госпитале столько проработала, что видела и красивых, как богов, и тощих как жердь, и с полным комплектом конечностей и с частичным. Чем в этот раз пополнишь мою коллекцию ты? – она так обыденно об этом говорит и с такой иронией, что я сама улыбаюсь ее словам. Она замечает и сама мне улыбается. Барский немного раскрепощается от ее слов и снимает свой джемпер, который я сразу забираю у него из рук. – Вау, Герман! Красив, как звезда Голливуда!

– Я сейчас Серёге все расскажу! – хмурится Гера. Точно жена Серёжи.

– Сам же и получишь за это! – спокойно сообщает она и собирает конструкцию капельницы. – Мой муж в курсе, что меня, кроме него, никто не возбуждает, – улыбается ему короткой улыбочкой.

А я прыскаю от смеха. Вообще, у них интересный тандем. Такое ощущение, что Герман ее побаивается, поэтому так нетипично и неуверенно себя ведет. А Маша такая открытая и веселая, что несмотря на все это, воспринимает его глупости положительно.

Маша вешает капельницу на высокую спинку стула, прокалывает вену Герману с его сопровождающим «Ай!» и гладит его по волосам в знак поддержки. А я смеюсь. Он вроде, взрослый, а ведет себя сейчас, как ребенок, а Маша как современная мать, его и в порядок привела и люлей раздала.

– Гер, я приду, иглу сама извлеку. Ты не влезай, – делает ему наставление и выходит, подталкивая меня тоже к выходу из комнаты.

Гера ничего не отвечает. Закрывает глаза и прячется под одеялом. Мы с моей новой знакомой проходим на кухню.

– Чай или кофе с блинчиками будешь?

– Я чай. Не объем твоего медведя?

– Не объешь. Ему сейчас только супчик подойдет.

– И то верно, – присаживается на стул и замечает Барсика у своих ног. – Привет, котик, – гладит Маша этот трактор, а он уже на все готов, лижется. Понравилась ему, значит.

Я ставлю блинчики и разливаю по чашкам чай.

– Ты плохо не подумай. Я бы не приехала, не попроси меня Серёжа. Сказал, что Барскому нужно побыстрее вернуться в реальность и нужна моя помощь. Я хирург в столичном госпитале, но вот сейчас под Новый год обстоятельства вынудили нас оказаться здесь, – улыбается.

– Да я наоборот, положительно. Непривычно видеть сурового Германа на людях жесткого, а с тобой, будто, подростка, – улыбаюсь в ответ.

– Да все они, когда болеют, уже совсем не суровые. Дети, – машет рукой. – Вкусные блинчики, Карина, – хвалит меня хирург столичного госпиталя.

Минут через двадцать наших щебетаний на кухне, мы слышим, как Барский закрывается в ванной и включает душ.

– Вот же, и не позовет никогда, – причитает Маша и идет в зал проверить капельницу, я за ней. Я вижу, лекарства в пакете нет. – Он ее на полную катушку раскрутил, что ли, дурень? – зная Барского, мог раскрутить.

Мы дожидаемся его из ванной, он возвращается, как ни странно, в зал. Замотан в полотенце на бедрах и резко останавливается, когда видит нас двоих.

– Приляг, красавчик, – хлопает ладошкой по дивану Маша.

– Чернышова, че еще? – морщится Гера.

– Давай-давай, Барский. Если у тебя ума нет, так и быть, поделюсь своим, – спокойно дожидается она. – Ложись головой на другую сторону, – Герман ложится, глубоко вздыхая. – Давай, Гер. Один раз объясняю, – она снова ставит капельницу и прокалывает вену на другой руке. – Если раскрутил подачу капельницы больше, чем установил врач, жди беды. Отек мозга, отек легких, рванет давление и здрасьте гипертонический криз. Хорошо, что ты оказался нетерпеливым, выдернул иглу и пошел плескаться в душик. Инфузионный пакет порвал, когда капельницу дергал, все затекло под диван. Теперь после того, как в себя придешь, будешь пол дня с тряпкой скакать. Все! Ум включаем! У тебя он есть! Пользуйся! Надеюсь, в этот раз контролировать не надо? – строго говорит с ним.