Мир вокруг Арда качнулся и утек, как вода в воронку.

Сначала была темнота, теплая и вязкая, а потом та проросла чужими образами, и Ардан оказался внутри Гунара Ставича. Где-то далеко за его глазами, в недрах его памяти, оставаясь при этом сторонним и незваным гостем.

Верхний слой встретил его скучными, как отчет за квартал, образами. Собственно ими, отчетами, те и являлись. Колонки цифр, аккуратный почерк, запах чернил и бумажной пыли. Кабинет с видом на сборочный цех. Ощущение гордости за ровные столбцы, за сведенный баланс, и за то, что за двадцать три года ни одной ошибки, ни одной.

Затем Ард скользнул куда-то в северное детство. Равнины и просторы, трава по пояс, отцовский дом, запах смолы и соленой рыбы. Свадьба с… Мартой? Да… с Мартой. Рождение сыновей. Повышение. Наградные часы… Тяжелые, приятные в ладони, с гравировкой на крышке.

В памяти, ровными столбцами, сами собой складывались цифры. Ставич любил их той спокойной, глубокой любовью, какой иные любят детей. Цифры никогда не лгали, ни разу не подводили, и ни единой секунды не смотрели на него с укором. Цифры всегда, если не ошибаться, подчинялись его воле.

А Ставич не ошибался.

Хорошая жизнь. Спокойная и тихая.

За двадцать три года ни одной помарки в отчетах. Ставич гордился этим едва ли не больше, чем собственными детьми. Аккуратность в какой-то момент стала его религией, порядок — обликом Светлоликого, и в этом выстраданном порядке для всего находились свой столбик и своя графа.

Ардан скользил по этой математически выверенной жизни и, сродни охотнику на тропах, искал точку, где в нее вошел Нарихман. Ту прореху, сквозь которую в пусть и немного неуютную, но добропорядочную жизнь забрались представители преступной организации.

Долг?

Шантаж?

Слабость?

Обычно нечто подобное несложно найти. Точка, выбивающаяся из общего русла чужой жизни, она темнеет в памяти, как пятно сырости на потолке. Здесь же Ард ничего подобного не находил. Благополучный человек. Дом, семья, и неизменно сведенный баланс.

Кто-то такой явно пригодился бы Аркару в «Брюсе».

Ардан выдохнул и усилил напор своей воли, стараясь не сильно трепать попытки подсознания защититься от чужого вторжения. Он не хотел причинять вред господину Ставичу и…

И правильная жизнь перевернулась вверх дном.

То, что открылось под ее ширмой, действительно не темнело пятном, потому что для самого Ставича оно вовсе не являлось чем-то неправильным или постыдным.

Нет, вовсе нет.

Оно лежало в его памяти на почетном месте, светлое и теплое, рядом с наградными часами и рождением сыновей.

Азарт.

Мужское дело.

Отцовская гордость.

Они выезжали неизменно втроем. Отец и двое сыновей. Не каждую неделю, конечно, скорее по случаю, или по настроению. «На сезон», как Ставич про себя это называл, и в его аккуратной бухгалтерской голове у этих выездов имелись свои даты, отмеченные так же тщательно, как квартальные отчеты.

Они искали эльфиек.

Тех, что помоложе, еще не получивших документы… Обязательно потоньше, неизменно с кукольными лицами и длинными ушами. Выслеживали едва ли не у прачечных, где нанимали юных Первородных за гроши, у ночлежек на краю Квартала Первородных, на пустых дорогах между окрестными городками-спутниками столицы. Спокойно подъезжали поближе.

Старший выходил первым. Почему? Да просто потому что улыбался радушнее всех. И потому что выглядел безобидно. С такими большими, теплыми глазами.

— Девушка, вам помочь? Такой час, а вы совсем одна.

Потом мешок на голову, удар кулаком в живот, чтобы не кричала, и веревка.

Они увозили их куда-то на речной лодке по притокам Ньювы. Затем вытаскивали и грузили в старенький, побитый грузовичок. Везли куда-то в охотничий домик на краю Царского леса. Там, где стены были обиты войлоком, чтобы не слышали с дороги.

И там насиловали их. Втроем, по очереди и по одному. Порой могли передавать… Ардан хотел бы закрыть глаза, но не мог… могли передавать друг другу эльфиек часами, а когда те переставали сопротивляться, били уже просто так, для куража, кулаками и сапогами, ломая тонкие эльфийские кости с тем сухим треском, который Ставич хранил в памяти с неменьшим удовольствием, чем сошедшиеся графы. Собственно одна у него такая и имелась.

Графа.

Для эльфиек.

Тех, что выживали, вывозили обратно в предрассветной темноте и выбрасывали у канав, потому что нелюдь никуда не пойдет жаловаться. Тех, кому везло меньше или… больше… закапывали в лесу за домиком. У Ставича в голове было место и для них, до боли напоминающее графу под грифом «списано».

Но они неизменно забирали с собой трофей. Старший придумал это еще юнцом, а отец умилился и одобрил. Вот складной нож, затем одно, единственное короткое движение, и заостренное, с хрящевым «клыком» на конце ухо ложилось в жестянку из-под леденцов.

К зиме жестянка неизменно наполнялась. Юный Ставич пересчитывал их едва не кропотливее квартальных итогов, радуясь тому, что цифра из года в год росла.

Ардан-наблюдатель пытался отвернуться, но… не мог.

Он видел это чужими глазами, изнутри, и оттого во сто крат хуже. Потому как в памяти Ставича, среди всех его цифр, вычислений и «достижений», не нашлось места и капли стыда или сострадания. Только несмолкающая охотничья радость.

Он искренне любовался сыновьями и тем, какими крепкими, ловкими они выросли.

Это ведь просто традиция, ничего такого. Так делал его отец, и отец его отца и отец его…

Ардан бы хотел убежать, но не мог.

Там, на севере, в те времена, когда после восстания Темного Лорда резервации Первородных являлись чем-то вроде живой мишени, никто ни за одну из пострадавших не спросил бы. Скорее даже наоборот…

Так ведь было заведено. Так ведь было можно.

Спорт, говорил себе Ставич. Старый, обычный, выстраданный кровавой историей Галесса и Эктасса, мужской спорт, несущий возмездие за Мучениц и все страдания людей под гнетом, а затем и за кровавые преступления Арора и Темного Лорда. Что-то вроде псовой охоты, только дичь поумнее и построптивее и от того только интереснее. Да и вкуснее…

'— У меня не было отца, мальчик… Ты с юга… ты не знаешь, как живут в резервациях… Мою мать выкрали охотники за головами. Отдали заказчикам. Тем, кто хотел…тем, кто хотел попробовать на вкус эльфа. Их было больше дюжины. И в тот вечер моя мать побывала в руках каждого из них. Так что я не знаю, кто мой отец. А мать… она сошла с ума и, когда я родился, то сама лишила себя жизни. Но я ее не виню. Когда я был рабом Армондского варвара, то часто думал о том же. Чтобы тоже отправиться на тропы Спящих Духов.

…

— Мое полное имя, мальчик, Анаалеалэ Анаанала… Пусть его помнят. Пусть, когда наступит Время Великих Песен, оно тоже прозвучит.

…

— Долг и честь. '

Тогда, впервые возвращаясь из Шамтура, Ардан сказал себе, что сейчас все иначе. Сейчас резервации живут достойной, сытой, вполне себе приличной жизнью. И это так и было. Действительно было… так же, как в Империи все еще оставались осколки прошлого, занозами вонзавшиеся в тело страны.

Лица девочек, одно за другим, мелькали в чужой памяти. Все молодые… такие молодые… как могут быть молоды лишь эльфы, которым суждено веками бродить по тропам, меряя свой возраст тем, как меняется карта звездного неба. Одна из них, темноволосая, с фиолетовыми без белка глазами, на долю мгновения так напомнила Арду одну знакомую эльфийку, что ему пришлось силой удержать себя внутри погружения, а не вырваться наружу из этой круговерти чужой боли и отчаянья.

Они звали на помощь.

Каждая.

Они молили о пощаде.

Каждая.

Они просили их убить.

Каждая.

Он не хотел смотреть, но смотрел. Не своей волей, а чужой памятью, разворачивавшейся перед ним без всякого спроса, готов он или нет. И самым страшным было даже не то, что происходило с девочками. Самым страшным оказалась та легкость, та домашняя, будничная обстоятельность, с какой Ставич все это вспоминал. Так вспоминают рыбалку. Так вспоминают, как ходили на прогулку.