— Она лучшая на курсе, ваша светлость, — повторил Эрти. — Не только среди кадетов, но и среди старших и армейцев тоже! Никто в академии не справится с задачами лучше, чем она, и ни один не покажет на качалке… ну… то есть на нашем тренажере результате даже близко такого же, как Кай! И когда нас в следующем месяце допустят до летных тренировок, то я уверен, как и вообще все в корпусе, что и там Кай будет лучшей! Ее поэтому и задевает этот блядский, прошу прощения, этот сраный, прошу извинить, этот тупой Дазанский!

Он глотнул воздуха.

— На стрельбище, на полигоне, да где угодно, у Кай лучшие отметки! И она никогда не жалуется, никогда ничего не просит! — Эрти себя уже не контролировал. Впрочем, вряд ли слово «контроль» было применимо к нему и прежде. — Даже когда идет физическая подготовка, Кай справляется! Наравне с остальными мальчишками! Работает как и все.

— Кадет Эгобар…

— Я не закончил, ваша светлость. Простите, — Эрти посмотрел на Кай и вдруг понял, что разговаривает уже не с губернатором. — Она умная. Она злая, когда надо, и всегда упрямая. Она три месяца жила в бараке с сорока мальчишками и даже глазом не моргнула. Ни разу. Ни на что. Я знаю, что она девушка. Да и вообще после того, что произошло, об этом вообще все узнают. Ну и плевать! Пусть знают! Нам-то какая разница⁈ Какая разница что будут думать тут, на земле, когда мы окажемся в небе⁈ Все, что будет иметь значение, это педали и две ручки! А Кай она… а ты, Кай, в курсе, что ты лучшая! Нельзя так просто взять и покорно от всего отказаться! Нельзя бояться, Кай! Ты ведь не трусиха! Никогда ей не была! Ты самая отважная и самая сильная девушка из всех, кого я только знаю!

Стало тихо. Шофер у дверцы смотрел в противоположную от троицы сторону так старательно, что, кажется, будто действительно что-то там увидел.

Губернатор набрал в грудь побольше воздуха. Лицо у него стало таким, какое бывало у Криппеля перед очередным «Эгобар, к доске!», только в десять раз опаснее. Эрти даже успел подумать, что вот-вот его отправят не в палату, а куда-нибудь подальше и на подольше.

То, что он себе сейчас позволил… вряд ли даже Ард и все его связи помогут в этом конкретном случае.

— Ваша светлость.

Кралис не торопясь спустился с крыльца, и остановился в шаге сбоку от Эрти.

— Одну минуту. Прежде чем вы что-то скажете этому мальчишке и примете какое-то очень законное, но очень опрометчивое решение, — он говорил так мягко, почти даже по-домашнему, когда сидел за одним с ними столом на улице Каменщиков. — Вам стоит выбирать слова. Не потому, что парнишка тут без малого почти герой, хотя и не без этого. И не потому, что ему еще только тринадцать и он ни демона не понимает, как устроен этот мир. А потому, что вы обязаны жизнью своего старшего сына его брату. Помните давний инцидент? И я бы не хотел, чтобы Ард Эгобар когда-нибудь узнал, как вы отплатили его младшему брату за то, что он сделал для вас. Да и, думаю, что вы, будучи, без тени иронии, человеком чести, и сами не сможете спокойно спать.

Губернатор долго молчал, а потом как-то обмяк и выпустил воздух. Он скинул с плеч свое дорогущее пальто и, подойдя к Эрту, накинул тому на плечи.

— Замерзнешь же, кадет, — по-отечески, совсем как Келли, произнес он и повернулся к дочери. — Кайя.

Она подняла голову.

— Объясни мне, пожалуйста. Я хочу понять, что такое ты творила все эти три месяца?

Кайя сжала кулаки и посмотрела на отца… так же, как и прежде смотрела на всех остальных. Да, это была их с Даги Кай. Опасная девчонка, метко стрелявшая и выполнявшая на «качалке» такое, что Эрти и не снилось даже.

— Ты записал меня в академию благородных девиц, хотя я говорила, что мне претит их общество! Да, у меня есть несколько подруг, но, поверь, и они бы предпочли обучение на медсестер, а не прозябание в этих мраморных стенах за бесконечными уроками этикета и иностранных языков, — она чуть было не скрипнула зубами. — Так что я взяла у бабушки из шкатулки артефакт-личину, которую она использовала для маскарадов. Марта, моя личная служанка, ходила в академию под моим лицом, а я поступила в летную школу под чужим.

— О Свет, что у нас за солдаты, если тебя не поймали.

— Меня поймал он, — Кай кивнула на Эрти. — В первую же ночь. Только никому не сказал.

Губернатор смотрел на дочь так, будто увидел ту впервые в жизни.

— Зачем? — чуть срывающимся голосом, очень тихо спросил губернатор. — Родная, но зачем?

Пальцы у Кай задрожали, и Эрти отвел глаза, потому что знал, что она не хотела бы, чтобы друзья это видели.

— Потому что я мечтаю о небе, отец, — произнесла она твердо и только потом голос дрогнул. — Я не хочу, как сестры. Как тетушки. Как матушка. Всю жизнь прожить в золотой клетке! Не хочу быть племенной коровой на выданье!

— Ты знаешь, что я бы с тобой никогда так не поступил. Твои сестры вышли замуж за тех, кого…

— А мне плевать! — уже и Кай… Кайя… да плевать. Их с Даги боевая подруга уже больше не сдерживалась. — А мне плевать, папа! Мне претит одна только твоя возможность это решить! Да, я знаю, что ты так не сделаешь! Я знаю, что ты меня любишь, и я тебя, поверь, тоже очень люблю, но точно так же ты решил за меня, что я буду учиться в этой драной академии благородных девиц! А я хочу летать, папа. Понимаешь? Я хочу в небо! И я все делаю для этого. Больше, чем кто-либо другой! Больше, чем требуют инструкторы! Я тренируюсь и учусь с утра до ночи! И вовсе не для того, чтобы быть лучше остальных, а чтобы стать свободной. Свободной самой выбирать свой путь, отец, — она подняла голову и впервые прямо взглянула в глаза отцу. — И я буду летать! И, поверь мне, нет такой силы, которая бы сломала мои крылья!

Во дворе стало так тихо, что Эрти услышал, как на крыльце госпиталя переступил с ноги на ногу Дугбаг. Тот, разумеется, тоже все слышал.

Губернатор несколько мгновений смотрел на свою дочь, после чего тяжко вздохнул.

— Ты думаешь, я этого не знаю, Кайя? — впервые в жизни Эрти видел герцога и впервые в жизни за титулом обнаружился живой и немного надломленный человек. Простой человек… — Да, я герцог. Я губернатор нашей родной губернии. И я могу отдать под суд ректора, могу построить еще летную школу, могу сделать так, чтобы эти два мальчика получили медаль, но… Но есть одна вещь, которую я не могу сделать. Женщинам запрещено быть пилотами. Это не моя прихоть, родная. И что бы я ни сделал, что бы ни сказал, это данность. Так решил Его Императорское Величество. Поверь мне, я знаю… может даже всегда знал, что ты грезишь о небе. Помню, как маленькой бегала за ласточками. Как забиралась на самые высокие деревья в саду. Как жадно поглощала любые слухи о дирижаблях и осаждала гувернеров сотней вопросов. Я знаю, родная, знаю… и мое сердце обливается кровью, потому что будь я хоть трижды герцогом, я ничего не могу сделать с решением Его Императорского Величества.

— Но могу попробовать… я.

Кралис стряхнул пепел и, зачем-то, взъерошил и без того беспорядочные волосы Эрти.

— Не решение Императора отменить, ваша светлость. Куда мне. Но зато я могу, скажем, написать письмо, — он выпустил дым и тот тут же исчез на фоне серого неба. — Полковнику. Он человек, конечно, занятой, но у него есть одно замечательное качество. Он из любой сложившейся ситуации умеет извлечь пользу. Даже из такой, где дочь герцога три месяца прожила в казарме с полукровкой и дворфом, а потом Фатийцы устроили из этого международный скандал. Так что… да… особенно из такой новости Полковник точно извлечет пользу.

— Полковнику? Вы… — губернатор нахмурился. — Вы из Черного Дома?

— Так точно, — тут же подтвердил Кралис. — Как и я. Как и новый ректор Дельпасской Академии Пилотов, которого вам, кстати, представят уже завтра. Что, собственно, является страшной государственной тайной, о которой никому из услышавших лучше не вспоминать и, уж тем более, не распространяться.

Он посмотрел на Эрти.

— В палату, Эгобар, — на сей раз тоном, не терпящим возражений, приказал Кралис. — И давай-ка теперь через дверь.